Kati Sark
Хочется есть, пить, курить и трахаться. Но можно и не по порядку
Название: "Постояльцы"
Автор: Sarah Waters
Переводчик: Dushki Niki
Разрешение на перевод: никогда не слышали)
Размер: роман
Категория: фэмслеш, фоном гет
Жанр: первый раз, ангст, англия 1920-ые гг., проблема в отношениях,измена
Пейринг: Френсис/Лилиан, Лилиан/Леонард
Рейтинг: nc-17
Дисклеймер: ни на что не претендуем
Саммари: Место действия — Лондон 1922 года, ещё не вполне оправившийся от Великой войны. 26-летняя Фрэнсис принадлежит к высшим классам. Однако сейчас ей приходится целыми днями драить полы в своём большом, но обветшавшем доме и чистить картошку, ведь позволить себе прислугу семья больше не может. Отца и двух братьев уже нет в живых, источников дохода почти нет, Фрэнсис никогда не работала и не имеет специальности, а нестарая ещё матушка считает ниже своего достоинства всё, кроме рукоделия и светских визитов. Жизнь Фрэнсис можно назвать одним словом безысходность. Пока она не сдает полдома семейству Барбер.
Примечание переводчика: любительский перевод моего горячо любимого автора


2.

Шли дни, и легкомысленного свиста только прибавилось. Заливистых зевков на верхней площадке лестницы тоже. Вдобавок, чиханья – те громкие мужские чихи, похожие на вопль, которые запомнились Фрэнсис со времен ее братьев. Почему-то одним чихом дело никогда не заканчивалось, раздавался целый залп, который неизбежно сопровождался трубным гласом из носа. Сиденье унитаза вечно оставалось поднятым, на ободке появились ярко-желтые капли и курчавые мокрые рыжие волоски. Наконец, каждый вечер ровно в половине одиннадцатого раздавался стук ложечки в стакане, – мистер Барбер размешивал себе порошок от несварения желудка, – за которым несколько секунд спустя следовала тихая отрыжка.
Впрочем, никто из Барберов особенно не досаждал. Ради двадцати шиллингов в неделю можно потерпеть. Фрэнсис надеялась, что постепенно привыкнет к ним, а Барберы привыкнут к ней, что дом примет их, что они начнут притираться друг к другу – так, наверное, выразился бы мистер Барбер, размышляла она. По правде говоря, ей было трудно представить, что они с ним когда-нибудь притрутся друг к другу. Лежа в постели с сигаретой, она пережила несколько отчаянных моментов, снова поражаясь тому, что натворила, кого впустила в дом; она пыталась припомнить, с чего решила, что ее задумка удастся.
Тем не менее, миссис Барбер легко прижилась в новом месте. Казалось, та ее ванна поздно утром была просто из ряда вон выходящей выходкой. Она продолжала тщательно следить за собой, еще больше занималась «наведением лоска», как шутливо ворчал ее муж, развешивала вышитые стеклярусом ткани, макраме и кружевные салфетки по каминным полкам и рейкам для картин, расставляла страусиные перья в кувшинах: Фрэнсис мельком видела все это, когда шла в свою комнату. Как-то раз, проходя по лестничной площадке, она услышала звук, похожий на звон колокольчиков, и, посмотрев в открытую дверь гостиной супругов, увидела миссис Барбер с тамбурином в руке. С тамбурина свешивались ленточки, и вид он имел цыганский. Цыганским был и наряд миссис Барбер: юбка с бахромой, турецкие тапочки, волосы держал красный шелковый шарф. Фрэнсис остановилась, не желая мешать, потом негромко окликнула миссис Барбер.
– Вы собираетесь танцевать тарантеллу, миссис Барбер?
Миссис Барбер подошла к двери и улыбнулась.
– Я еще не решила, что и как.
Фрэнсис кивнула на тамбурин.
– Можно взглянуть? – и добавила, когда он оказался в ее руках: – Симпатичный.
Миссис Барбер наморщила нос.
– Недавно купила его у старьевщика. Но он настоящий итальянский.
– Кажется, у вас экзотические вкусы.
– Лен говорит, что я похожа на дикарку. Что мне надо жить в джунглях. А мне просто нравятся вещи из других стран.
«Ну и что же, – подумала Фрэнсис, – что в этом плохого»? Она потрясла тамбурин, постучала пальцами по кожаной мембране. Она могла бы остаться еще ненадолго, еще что-то сказать; отчего-то казалось, что момент к этому располагал. Но была среда, а по средам Фрэнсис с матерью ездили в кино. С долей сожаления Фрэнсис протянула тамбурин обратно.
– Надеюсь, вы найдете для него подходящее место.
Когда чуть позже они с матерью выходили из дома, Фрэнсис сказала:
– Думаю, стоило пригласить миссис Барбер присоединиться к нам сегодня.
Мать, казалось, засомневалась.
– Миссис Барбер? В кинотеатр?
– А вы полагаете, не стоило?
– Может, как только мы узнаем ее лучше. Но будет ли это удобно? Каждый раз мы ведь звать ее не станем?
Фрэнсис подумала.
– Думаю, нет.
Как бы то ни было, фильмы на этой неделе разочаровали. Первые несколько были интересными, но драма бездарна, а сюжет американского триллера оказался провальным. Фрэнсис с матерью ускользнули еще до окончания последнего фильма, надеясь не привлечь внимания маленького оркестра. Миссис Рэй часто говорила: «Какая жалость, что современные фильмы вызывают столько неприятных ощущений».
В вестибюле они встретили соседку, миссис Хиллард. Она тоже ушла раньше, только сидела наверху, на более дорогих местах. Они вместе пошли по улице.
– Как ваши постояльцы? – спросила миссис Хиллард.
Она была слишком вежлива, чтобы назвать Барберов квартиросъемщиками.
– Устроились? Я вижу мужа по утрам по дороге в город. Он кажется вполне приличным малым. Должна сказать, что даже завидую вам: у вас снова появился мужчина в доме. Полагаю, вы рады молодым людям, с которыми можно поспорить, Фрэнсис?
Фрэнсис улыбнулась.
– О, времена моих споров далеко позади.
– Разумеется. Уверена, мама благодарна тебе за компанию.
В тот вечер на ужин была мякоть говядины: Фрэнсис до седьмого пота отбивала ее скалкой. На следующий день битый час она отчищала копоть с кухонной вытяжки. Грязь забилась под ногти и в складки ладоней, пришлось оттирать их лимонным соком с солью.
Через день, чувствуя, что заслужила того, чтобы в пятницу расслабиться, Фрэнсис оставила матери холодный ланч и хлеб с маслом к чаю и отправилась в город.
Ей нравилось при возможности выбираться в город: порой, чтобы пройтись по магазинам, порой, чтобы навестить друзей. В зависимости от погоды, она разными способами добиралась до Лондона; со дня приезда Барберов было сухо и тепло, и у Фрэнсис на этот раз появилась возможность большую часть пути проделать пешком. На автобусе она доехала только до Воксхолла, оттуда перешла реку и неспешно пошла на север, заворачивая во все улочки, которые попадались на глаза.
Она любила эти прогулки по Лондону. В такие моменты ей казалось, что она становится губкой, впитывает каждую черточку, каждый штрих, или, словно аккумулятор, получает заряд. «Да, вот что это такое!» – думала Фрэнсис, сворачивая за угол: это не просачивается, как жидкость, а покалывает, это нечто электрическое, нечто, рождающееся от трения подошв ее туфель о мостовую. Фрэнсис казалось, что в такие моменты она была настоящей, - как ни парадоксально, именно тогда, когда она была более всего безликой. Но именно безликость давала такой эффект. Она никогда не чувствовала электрического заряда, когда шла по Лондону с кем-то. Никогда она не чувствовала такого волнения, как сейчас, глядя на тень перил на истертых ступеньках. Глупо ощущать такое при взгляде на тень от перил? Причуда? Причуды она ненавидела. Но в причуду это превращалось, только когда она пыталась облечь ощущения в слова. Если она позволяла себе просто чувствовать… Вот. Словно ты струна, тебя тронули, и ты издаешь звук, чистую ноту, для которой ты и был создан. Как странно, что никто этого не слышит! «Если бы я умерла сегодня, – думала Фрэнсис – и кто-нибудь стал вспоминать всю мою жизнь, он бы ни за что не догадался, что такие моменты, здесь, на Хорсферри-роуд, между баптистской часовней и табачной лавкой, были в ней самыми подлинными вещами».
Она пересекла улицу, размахивая сумкой, пара чаек кружилась над головой, издавая мгновенно напоминающие о море крики, которые порой можно услышать в центре Лондона. Фрэнсис всегда в такие моменты казалось, что за следующим углом ей откроется причал.
В Страттон-Граунд , выбирая покупки, Фрэнсис долго переходила от прилавка к прилавку, чтобы увериться, что совершает выгодную сделку; в конце концов, она купила три катушки швейных ниток, полдюжины пар чулок из бракованного шелка и коробку какао-бобов. После прогулки от Воксхолла Фрэнсис проголодалась, и, спрятав покупки, она начала думать о ланче. Часто во время своих вылазок в город она ела в Национальной галерее , галерее Тейт – где-нибудь там, где в буфете царила такая толкотня, что можно было заказать чайник чаю и украдкой съесть принесенные из дома булочки. Но так делают только старые девы; сегодня ей не хотелось быть старой девой. Боже мой, ей ведь только двадцать шесть! Она нашла уютное кафе с мягкими диванчиками и купила себе горячий обед: яйцо, жареную картошку и хлеб с маслом, за все шиллинг шесть пенсов, включая пенни чаевых для официантки. Фрэнсис устояла перед искушением подтереть тарелку хлебом с маслом, но она ощущала себя достаточно раскованной, чтобы свернуть сигарету. Она курила, наслаждаясь звоном посуды и плеском воды, которые доносились из кухни в подвале – звуками того, что кто-то другой, а не она, мыл посуду.
После она пошла к Букингемскому дворцу, не из сентиментальных чувств к Королю и Королеве, которых в целом считала парочкой кровососов-вырожденцев, а просто ради удовольствия находится там, в самом сердце города. По этой же причине, побродив по Сент-Джеймсскому парку , она пересекла Мэлл , взобралась по ступенькам и направилась к Пикадилли . Она немного прогулялась по выгибающейся дугой Риджентс-стрит, останавливаясь, чтобы поглазеть на ценники в витринах шикарных магазинов. Ботинки по три гинеи, шляпы по четыре… В магазинчике на углу торговали персидским антиквариатом. Покрытый орнаментом кувшин был таким высоким и круглым, что в нем бы мог спрятаться вор. Фрэнсис подумала с улыбкой: «Миссис Барбер бы понравилось».
Как только она пересекла Оксфорд Серкус , дорогие магазины исчезли. Лондон снова сменил лицо, словно сбросил плащ; он превратился в облезлый разношерстный улей, состоящий из лавчонок, торгующих пианолами, итальянских бакалейных магазинчиков, пансионов и пабов. Но Фрэнсис нравились названия улиц: Грейт Касл, Грейт Титчфилд, Райдин-Хаус, Огл, Клипстон – на последней улице жила ее подруга, Кристина, в двух комнатах на верхнем этаже в уродливой новостройке. Фрэнсис прошла по коридору, выложенному коричневой кафельной плиткой, поздоровалась с портье за стойкой, пересекла открытый двор и начала долгое восхождение по лестнице. Возле двери Кристины она услышала стук ее пишущей машинки, быстрое, беспокойное «туп-туп-туп». Фрэнсис остановилась, чтобы перевести дыхание, нажала на кнопку звонка, и стук машинки прекратился. Мгновение спустя Кристина открыла дверь и подставила свое маленькое, бледное заостренное личико под поцелуй Фрэнсис, одновременно прищуриваясь и моргая.
– Я тебя не вижу! Вижу только буквы, они скачут перед глазами, как блохи. Ох, я ослепну, точно знаю. Подожди, дай лоб смочу.
Она проскользнула мимо Фрэнсис, помыла руки в раковине на лестничной площадке, прижала их ко лбу и вернулась, потирая глаз костяшкой мокрого пальца.
Дом принадлежал обществу, сдававшему квартиры работающим женщинам. Соседями Кристины были директрисы школ, стенографистки, женщины-клерки; сама она зарабатывала на жизнь, перепечатывая рукописи и диссертации для студентов и писателей, и от случая к случаю – секретарской и бухгалтерской работой. Сейчас, рассказывала она Фрэнсис, провожая ее в квартиру, она выручала одну новую газетенку политической направленности. Она набивала статистические данные по голоду в России, и от постоянной возни с полями у нее раскалывалась голова. Ну и потом, конечно, сами по себе цифры, столько-то сотен тысяч умерло, столько-то сотен тысяч все еще голодают. Грустная работа.
– А самое ужасное, – виновато сказала Кристина, – что от всего этого мне так хочется есть! А дома ни крошки.
Фрэнсис открыла сумку.
– Вуаля – я испекла тебе пирог.
– О, Фрэнсис, не стоило.
– Коврижка с изюмом. Я таскала ее с собой, а она весит целую тонну. Вот.
Фрэнсис вытащила коврижку, развязала веревку, развернула бумагу. Кристина увидела блестящую коричневую корочку, и ее голубые глаза по-детски округлились.
– С таким пирогом можно делать только одно, – сказала она, – поджарить из него тосты.
Она поставила чайник на конфорку и порылась в шкафу, чтобы достать электрическую печь.
– Присядь, пока он греется, – сказала Кристина, когда печь загудела. – Приоткрой окно, а то мы сомлеем от жары.
Фрэнсис пришлось сдвинуть решетку с подоконника, чтобы поднять створку. Комната Кристины была большой и светлой, оформленной в модных богемных тонах, но на полу неряшливыми кучами валялись книги и газеты, а там, где им полагалось быть, зияла пустота. Тут же стояли псевдовикторианские кресла, одно из потертой красной кожи, другое из облезлого бархата. На бархатном остался поднос и два прибора от завтрака: липкие пашотницы и грязные кружки. Фрэнсис передала поднос Кристине, та убрала с него грязную посуду, протерла сам поднос, поставила на него чашки, блюдца, тарелки и бутылку молока и отдала все это обратно подруге. Кружки, пашотницы, чашки и блюдца были керамическими, с толстым покрытием, грубой работы, и все с подчеркнуто «примитивной» внешней отделкой. Кристина делила квартиру с другой девушкой, Стиви. Стиви работала учителем в художественном отделении школы для девочек в Камден-Тауне, но пыталась сделать себе имя как мастер по керамике.
Фрэнсис не то чтобы не любила Стиви, но всегда старалась навещать Кристину в те часы, когда шли занятия в школе. В конце концов, она ведь приходила повидать именно Крисси. Они знали друг друга еще с середины войны. После ее окончания, как ни странно, они расстались на плохой ноте, но судьба вновь свела их – судьба, случай или как оно там называется. Именно оно однажды сентябрьским днем и привело спасавшуюся от ливня Фрэнсис в галерею Тейт, вытолкнуло ее из залов с фламандской живописью в зал с итальянской. Там Фрэнсис и наткнулась на Кристину, такую же насквозь промокшую, как и она сама, которая со смешанным выражением смотрела на «Аллегорию с Венерой и Амуром» . Сбежать не было никакой возможности. Пока растерянная Фрэнсис стояла столбом, Кристина обернулась, их взгляды встретились; сначала обе испытали неловкость, но их встреча была чем-то большим, чем простым стечением обстоятельств, сопротивляться этому было невозможно, и теперь они виделись два-три раза в месяц. Фрэнсис иногда поражалась тому, как их дружба похожа на кусок мыла, старого кухонного мыла: оно уже истерлось от рук, но его так часто роняли на пол, что теперь ему никогда не избавится от частичек золы.
Сегодня, например, Фрэнсис заметила, что Кристина изменила прическу. Со времени их последней встречи две недели назад она еще больше отрезала волосы; теперь сзади все было острижено еще короче, прямая челка закрывала до середины лоб Кристины, а на уши опускались две выпрямленных, заостренных пряди. Скорее намеренно эксцентричный стиль, промелькнуло в голове у Фрэнсис. То же самое она подумала о платье Кристины, которое представляло собой вихрь из серых и мутно-розовых пятен, плоть от плоти стен Блумсберри . Если уж на то пошло, Фрэнсис то же самое думала о стенах дома, об общей неопрятности квартиры. Приходя сюда, Фрэнсис никогда не могла смотреть на беспорядок без смеси зависти и тоски, она представляла себе, какая строгость, тишина и порядок царили бы тут, если бы комнаты принадлежали ей.
Она ничего не сказала про стрижку. Она закрыла глаза на беспорядок. Чайник вскипел, Кристина наполнила чашки, порезала коврижку на кусочки, достала масло, ножи и две медные шпажки для поджаривания тостов.
– Давай сядем на пол, чтобы все было, как положено, – предложила Кристина, и девушки отодвинули кресла и уютно расположились на ковре.
На ручке шпажки Фрэнсис была изображена Матушка Шиптон , Кристины – кошка, играющая на скрипке. Серые прутья решетки электрической печки стали розовыми, потом ярко-оранжевыми, сильно запахло жженой пылью.
Коврижка поджарилась быстро. Осторожно перевернув кусочки, девушки намазали их маслом и ели над тарелками, чтобы на ковер не падали жирные крошки.
– Только подумай о бедных русских! – сказала Кристина, собирая крошки. Она вспомнила о газетенке, для которой сейчас работала, и начала рассказывать о ней Фрэнсис. У газеты был собственный офис в цокольном этаже Кларкенуэлла , в пристройке аварийного вида. На этой неделе Кристина провела там два дня, и все два дня в страхе за свою жизнь.
– Там слышно, как здание скрипит и стонет, словно дом из «Крошки Доррит» !
Оплата мизерная, конечно, но работа интересная. У газеты имелась собственная типография; Кристина научилась набирать шрифты. Каждый занимался всем понемногу – так тут было заведено. И она уже была просто «Кристина» для двух молодых редакторов, они для нее просто «Дэвид» и «Филипп»…
«Как весело все это звучит», – подумала Фрэнсис. У нее самой была только одна новость – о приезде мистера и миссис Барбер. Фрэнсис уже давно мечтала о том, как опишет постояльцев Крисси; какой у них по этому поводу будет долгий, увлекательный разговор. Но новая стрижка, голод в России, Дэвид и Филипп… Фрэнсис молча доела свой тост. В конце концов, сама Кристина, зевнув и вытянув жестом балерины свои изящные босые ноги, спросила:
– Что же я все трещу без умолку! Ну, какие новости в Камберуэлле? Что-то же у вас происходит, верно? – Она похлопала по рту ладонью и вдруг замерла. – Постой-ка. Разве мы не говорили о твоих жильцах, когда виделись последний раз?
– На Чэмпион-Хилл мы называем их постояльцами, – ответила Фрэнсис.
– Они приехали? А почему ты не сказала? Какая ты скрытная! Ну, и как они тебе?
– О… - все проницательные выводы Фрэнсис куда-то испарились. Все, что девушка могла вспомнить – хорошенькую миссис Барбер с тамбурином в руке. Наконец, она произнесла:
– Хорошо. Просто странно, когда дом снова полон народа, вот и все.
– Ты подслушиваешь их, приставляешь стакан к стене?
– Конечно, нет.
– А я бы подслушивала. Я так и прилипаю к полу каждый раз, когда девушка с нижнего этажа тайком приводит к себе кавалера. Это так же увлекательно, как лекция Мэри Стоупс . Если бы у меня жили твои мистер и миссис… как их зовут?
– Барберы. Леонард и Лилиан. Лен и Лил, как они друг друга называют.
– Лен и Лил, из Пекхем-Рэя!
– Ну, откуда-то они должны быть.
– Если бы они жили в соседней комнате, работа бы у меня не продвинулась ни на йоту.
– Уверяю тебя, все новое быстро приедается.
– Ты не слишком многословна… Как муж?
Фрэнсис вспомнила его волнующий синий взгляд.
– Не знаю. Я его еще не раскусила. Самодоволен. Сверху шик, а внутри - пшик.
– А жена?
– Гораздо приятнее его. Хорошенькая, с ноткой чувственности, которая так нравится мужчинам. Немного романтична. А по правде говоря, я не знаю. Мы проходим друг мимо друга по лестнице. Встречаемся на лестничной площадке. Вообще все происходит на лестничной площадке. Никогда бы не подумала, что она может быть таким потрясающим местом. Наша становится аналогом Клэпхемского железнодорожного узла . Кто-то из нас всегда проходит по ней или возвращается обратно или пережидает тайком, пока путь не расчистится.
– И как твоя мать все это приняла?
– Мама держится молодцом.
– Она не возражает, что спит в столовой или против того, что она еще там делает? Надо сказать, с трудом воображаю ее домовладелицей! Она по-прежнему вскрывает все письма паром?
Фрэнсис ничего на это ответила. Но Кристина, казалось, и не ждала ответа. Она еще раз зевнула и потянулась, делая пальцами ног знаменитые движения Лопоковой . Камин горит впустую, надо поджарить еще тостов, объявила Кристина. Влезет ли в них еще порция? Они решили, что влезет, и нанизали на шпажки еще два тоста.
Фрэнсис и Кристина ели коврижку, пили чай, и вдруг с улицы донесся звук шарманки. Они наклонили головы, чтобы расслышать. Мелодия начиналась сумбуром нот; потом девушки уловили основной тон. «Розы Пикардии», самая банальная из всех вообразимых мелодий, но это была песня их юности. Они переглянулись. Смущенная Фрэнсис сказала:
– Старая песня.
Кристина вскочила на ноги.
– Пойдем, посмотрим.
Шарманщик был на тротуаре, прямо под ними - отставной военный в полушинели и кепи, на груди у него виднелась пара медалей. Шарманка стояла на колесах от детской коляски, по-видимому, связанных между собой веревкой. Звучал инструмент настолько хрипло и расстроено, что, казалось, мелодия не поднимается из ящика, а высыпается из него, будто ноты осязаемые предметы из стекла или металла, которые со звяканьем падают к ногам шарманщика.
Минуту спустя он взглянул вверх, увидел, что на него смотрят, и приветственно поднял кепи. Фрэнсис пошла за своей сумочкой. На секунду она растерялась, не найдя в кошельке ничего мельче шестипенсовика, но потом вернулась к распахнутому окну и осторожно бросила монету вниз. Шарманщик ловко поймал монету головным убором, спрятал ее, снова махнул кепи, продолжая беспрерывно крутить шарманку.
Солнце нагрело подоконник настоящим летним жаром. Кристина устроилась удобнее, закрыла глаза, запрокинула лицо. В уголках ее рта все еще оставались крошки, на губах – масло: Фрэнсис улыбнулась, увидев, как оно блестит, потом тоже закрыла глаза, отдавая себя солнцу, прекрасному мгновению, мелодии, так пронзительно напомнившей ей об одном отрезке войны.
Тон музыки начал сбиваться. Шарманщик удалялся, по-прежнему выжимая мелодию из инструмента. Когда он отвернулся, чтобы сойти с тротуара, стало видно, что к спине __ полушинели прикреплен кусок картона со словами:
ИЩУ РАБОТУ!
ГОТОВ НА ТЯЖЕЛУЮ!
Фрэнсис и Кристина смотрели, как он переходит через дорогу.
– Как им помочь? – спросила Кристина.
– Я не знаю.
– На следующей неделе в Конвей-Холле состоится собрание «Благотворительность: за и против». Будет выступать Сидни Уэбб , ради такого ты должна пойти.
Фрэнсис кивнула:
– Постараюсь.
– Только ты не придешь.
– Я просто не верю, что это поможет, вот и все.
– Ты предпочитаешь сидеть дома да драить унитазы.
– Унитазы драить все равно приходится. Думаю, даже Уэббам.
Ей не хотелось об этом говорить. Чего ради? И она никак не могла выбросить из головы мелодию. Когда шарманщик свернул за угол, она стала слабее, последние ее отголоски таяли, словно цепляющиеся друг за друга нити дорогого, но осыпающегося по краям полотна. В Пикардии розы сияют, в тишине под серебряной росой. В Пикардии расцветают розы, но…
– Вон Стиви, - сказала Кристин.
– Стиви? Где?
– Внизу. Идет.
Фрэнсис перегнулась через подоконник, всмотрелась и опознала долговязую, довольно привлекательную девушку, направляющуюся к входу в здание.
– А, – без энтузиазма отозвалась она, – сегодня нет уроков?
– Школа закрыта на три дня. Какие-то сорванцы забрались внутрь и затопили ее. Она была у себя в студии. Она у нее теперь новая, в Пимлико .
Еще несколько мгновений они постояли у окна, потом молча вернулись к своим местам на полу. Электрическая печь снова посерела и стучала, остывая. Вскоре на лестничной площадке раздались шаги, потом послышался скрежет ключа в дверном замке.
Дверь распахнулась почти прямо в комнату.
– Привет, Вонючка, – сказала Кристина, когда на пороге возникла Стиви.
– Привет, – ответила Стиви, добавив: – Фрэнсис! Рада тебя видеть. Выбралась в город?
Она была без шляпы, без плаща и курила сигарету. Короткие темные волосы она, совершенно не по моде, зачесала со лба назад, ее наряд был прост, как рабочий комбинезон из грубого полотна, рукава закатаны до локтей, открывая костистые предплечья и запястья. Но Фрэнсис всегда поражала одна ее черта, ее интересная манера держать себя, впечатление, которое она производила – будто ей наплевать, восхищается ли ею мир или считает чудачкой. Через плечо у Стиви висела огромная сумка, которую она с глухим стуком сбросила в кресло. Она посмотрела на камин, на шпажки и настороженно улыбнулась.
– Что за идея? Детский чай?
– Разве это не ужасно? – сказала Кристина. С появлением Стиви ее поведение изменилось, она стала кривляться и лукавить, Фрэнсис знала ее такой и не любила. – Когда бедняжка Фрэнсис приезжает навестить нас, она всегда приносит с собой собственную еду. Правда, нам повезло, что она такая сообразительная? Махнемся – кусочек тоста за пару сигарет?
Стиви достала из кармана портсигар и зажигалку.
– Идет.
Она отрезала себе кусок коврижки, села в бархатное кресло, практически касаясь коленом плеча Кристины. Фрэнсис только сейчас заметила, что ногти у Стиви испачканы глиной, а на левом виске красуется грязный отпечаток большого пальца, похожий на синяк. Кристина тоже заметила отпечаток и протянула руку, чтобы стереть его.
– Ты похожа на трубочиста, Стиви.
– А ты, - ответила Стиви, с удовлетворением разглядывая мятое платье Кристины, – похожа на распутную подружку трубочиста. – Она откусила большой кусок коврижки. – За исключением прически. А тебе она как, Фрэнсис?
Фрэнсис закурила сигарету. Кристина ответила за нее.
– Конечно, ей не нравится.
– Вовсе нет. Но на Чэмпион-Хилл она бы произвела сенсацию, – сказала Фрэнсис.
Кристина фыркнула. – По-моему, еще одно очко в его пользу. Мы со Стиви на прошлой неделе были в Хаммерсмите . На меня там так бесподобно пялились! Но, разумеется, никто и слова не сказал.
– Тебе в лицо никто бы и не осмелился, – ответила Стиви, – в таком месте. – Она доела коврижку и облизнула пальцы, в том числе и грязный большой. – Знаешь, Фрэнсис, я как-то жила на Бромтон-роуд. Такие аристократические замашки – боже мой! Сосед работал в большой судостроительной компании. Его жена держала Библию на окне. Церковь три раза по воскресеньям и все такое. Но ночью – я слышала их через стены – чуть ли не швырялись друг в друга кочергами! Вот вам и класс служащих. С виду смирные. Если заговорят, смирные. Но под всеми этими своими салфеточками и накидочками они грубы, как черти. Нет, таким я всегда предпочитаю честных трудяг. Они хотя бы дерутся в открытую.
Кристина вытянула ногу и подтолкнула Фрэнсис пальцами.
– Усвоила? – Стиви она пояснила: – У Фрэнсис теперь есть свой маленький клерк и маленькая жена клерка впридачу…
Стиви слушала рассказ о приезде Барберов с тем брезгливым выражением, с которым, наверное, выслушивала бы симптомы какой-нибудь постыдной болезни. При первой же возможности Фрэнсис сменила тему разговора. «Что происходит, – спросила она, – в головокружительном мире керамики?» Стиви принялась подробно рассказывать, описала пару новых эскизов, которые она опробовала. К несчастью, ничего авангардного. Никто больше не хочет экспериментов: со времен войны покупатели стали ужасно консервативны. Но она делает все возможное, чтобы протолкнуть символизм в абстракцию… Стиви наклонилась над подлокотником кресла, чтобы достать книгу из сумки, нашла картинки и пояснения к тому, о чем рассказывала, и даже быстро сделала пару набросков специально для Фрэнсис.
Фрэнсис кивала и бормотала, поглядывая на Кристину; та просто наблюдала, почти ничего не говоря, и трогала бантик на лаковой коричневой балетке Стиви. Когда голова Крисси вот так была наклонена вперед, челка казалась еще длиннее, а кудри, закрывающие уши, – еще более плоскими и заостренными и напоминали лезвия консервного ножа. Давным-давно у нее были длинные волосы, она зачесывала их пышным бутоном вокруг головы, – Фрэнсис всегда с нежностью думала, что эта прическа напоминает цветок календулы . В тот самый первый раз, когда Фрэнсис увидела Кристину, дождливым днем в Гайд-парке, у нее была прическа, похожая на цветок календулы. Ей было девятнадцать, Фрэнсис двадцать. Господи, кажется, как давно это было! Нет, не давно, просто в другой жизни, в другую эпоху, так же не похожую на нынешнюю, как перец не похож на соль. На лацкане у Кристины была жемчужная брошь, на одной из перчаток дырочка, под которой виднелась розовая ладонь. Мое сердце выпало из меня и упало в ту дырочку, часто говорила потом ей Фрэнсис.
Наконец, Стиви выдохлась. Фрэнсис тут же спохватилась, встала, собрала чайные принадлежности, сходила на лестничную площадку, вымыла руки.
– Спасибо за сигарету, – сказала она, пришпиливая к волосам шляпку.
Стиви протянула ей портсигар.
– Хочешь взять с собой парочку? Думаю, по сравнению с твоими цигарками разница большая.
– Мне хватает и моих цигарок.
– В самом деле?
Кристина сказала своим блумсберрийским тоном:
– Пусть строит из себя мученицу, Стиви. Ей это нравится.
Они расстались без прощального поцелуя. Внизу в вестибюле Фрэнсис бросила взгляд на часы портье и с тревогой отметила, что уже шестой час. Она пробыла здесь дольше, чем хотела. Она могла бы приятно прогуляться назад до Воксхолла или хотя бы до Вестминстера, но дома приближалось время ужина. Теперь она скорее сожалела, что отдала шестипенсовик шарманщику, чувствовала себя виноватой за обед в кафе и решила сэкономить пенни, поехав на трамвае, а не на автобусе. Она дошла до Холборна , чтобы сесть на нужный трамвай, прождала его целую вечность; трамвай с противным грохотом спустился в приземистые, тесные улочки южной окраины Лондона.
Едва она вышла из трамвая, к ней подошел еще один бывший солдат, еще более оборванный, чем предыдущий. Он ковылял рядом, протягивая холщовую сумку и рассказывая подробности своей военной карьеры: он служил в Вустерском полку во Франции и Палестине, был ранен в эту и ту кампании… Когда Фрэнсис покачала головой, он остановился, пропустил ее вперед на пару шагов и хрипло крикнул ей в след:
– Надеюсь, вам никогда не бывать калекой.
Растерянная, она обернулась и сказала, стараясь придать тону небрежность:
– Откуда вы знаете, может, я уже калека.
На лице солдата было написано отвращение, он поднял руку, потом опустил ее и отвернулся.
– Врешь, все у тебя было хорошо, чертова баба, – услышала она.
То же самое мнение, только менее откровенное, Фрэнсис видела в газетах. Но домой она приехала более недовольная, чем всегда. Мать она застала на кухне и все ей рассказала.
Мать сказала:
– Бедняга. Он не должен был разговаривать с тобой так грубо; и сказал он неправду, разумеется. Но кто-то должен посочувствовать всем этим солдатам, потерявшим работу.
– Я им сочувствую! – вскрикнула Фрэнсис. – В первую очередь я была против того, чтобы они шли на войну! Но винить женщин – это абсурд. Что мы получили, кроме права голоса, которым половина из нас не может воспользоваться?
У матери был снисходительный вид. Она уже выслушивала все это раньше.
– Ну, никому ведь не плохо. Никто не страдает. – Она наблюдала, как Фрэнсис разворачивает покупки. – Ты ведь не нашла замену моим шелковым ниткам?
– Нашла. Вот.
Мать взяла катушки и поднесла их к свету.
– Умница… а почему ты не купила «Силко»?
– Эти тоже хорошие, мама.
– А я считаю «Силко» лучшими.
– И, увы, они самые дорогие.
– Да, конечно, но теперь, с приездом мистера и миссис Барбер…
– Нам все равно нужно экономить, – сказала Фрэнсис. – Очень экономить. – Она проверила, закрыта ли дверь; они уже понизили голоса. – Разве вы не помните, как я показывала вам счета?
– Да, но мне просто пришло в голову… я просто прикидывала, Фрэнсис, как скоро мы снова сможем позволить себе нанять служанку.
– Служанку? – Фрэнсис не смогла сдержать раздражения. – Можем нанять. Но вы знаете, сколько нынче стоит держать одну служанку, которая будет выполнять обязанности кухарки и горничной. На это уйдет половина ренты Барберов. А тем временем наши ботинки развалятся на части, мы будем бояться лишний раз вызвать врача, а наши зимние пальто станут похожи на древнюю ветошь. И потом, когда в доме чужие люди, кто-то должен познакомить…
– Ладно, ладно, – поспешно сказала мать. – Тебе виднее.
– Я прекрасно могу заботиться обо всем сама…
– Да, да, Фрэнсис. Я понимаю, что это невозможно… Действительно понимаю. Давай больше не будем об этом. Расскажи, как ты провела день в городе. Надеюсь, ты пообедала?
Фрэнсис изо всех сил постаралась придать голосу менее раздраженный тон.
– Да. В кафе.
– А после? Где была? Что делала?
– О, – отвернувшись, сказала она первое, что пришло в голову, – я немного прогулялась, вот и все. В самом конце зашла в Британский музей. Выпила там чаю.
– В Британский музей? Я сто лет там не была. А что ты там смотрела?
– Да все по обыкновению. Мраморные статуи, мумии и тому подобное. Вы голодны? – Она открыла дверцу холодильника для мяса. – У нас еще осталась говядина. Я могу приготовить фарш. _
«И буду наслаждаться процессом» – подумала она.
*
Однако наслаждаться так, как она надеялась, не получилось. Говядина оказалась плохой и жесткой. Фрэнсис думала, что приготовит ужин с легкостью, но – может, потому, что она была раздражена – еда словно восстала против нее, картошка на сковородке пересохла, соус отказывался густеть. Мать, как иногда случалось, исчезла в самый критический момент – она все еще предпочитала переодеваться и заново причесываться к ужину, и как, правило, делала это в самое неподходящее время. Когда она снова появилась, еда уже остывала на тарелках. Фрэнсис почти бегом перенесла тарелки на стол в гостиной. Потом снова задержка – мать разговаривала с Грейс.
Фрэнсис проглотила еду без всякого аппетита. Они с матерью обсуждали дела на предстоящие дни. Завтра предстояло ехать на кладбище: был день рождения отца, в этот день они носили цветы на его могилу. В понедельник надо не забыть сходить в библиотеку – вернуть старые книги и взять новые. В среду…
– О, в среду, – извиняющимся тоном сказала мать Фрэнсис, – я обещала встретиться с миссис Плейфер. Мне очень нужно увидеться с ней на следующей неделе, чтобы обсудить базар, а она может только в среду днем. Боюсь, нам придется пропустить наш поход в кино. Может, сходим в другой день?
Фрэнсис до смешного расстроилась. Может, тогда в понедельник? Нет, в понедельник нельзя, в четверг тоже. Конечно, она всегда может пойти одна. Она может пригласить подругу. У нее ведь есть друзья – не только Кристина. Маргарет Лэмб, например, живет в нескольких домах от них. Стелла Ноакс, школьная подруга – Стелла Ноакс, с которой они однажды на уроке химии так хохотали, что намочили штанишки.
Но Маргарет всегда так ужасно серьезна. А Стелла Ноакс теперь стала Стеллой Рифкинд, у нее двое малышей. Можно взять с собой детей. Будет ли с ними весело? В последний раз не было. Нет, лучше пойти одной.
Но как грустно в ее возрасте расстраиваться из-за подобного рода вещей! Она ковырялась в своей тарелке и думала о Кристине и Стиви, которые сейчас почти наверняка весело едят свой наспех приготовленный ужин: макароны или хлеб с сыром или жареную рыбу с картошкой фри. Они в любое время могут отправиться за какими-нибудь интеллектуальными развлечениями в Вест-Энд – на лекцию, на концерт, на дешевые места в Уигмор-Холл – туда Кристина и Фрэнсис любили ходить вместе.
Ее настроение немного поднялось, когда в половине восьмого мистер и миссис Барбер ушли из дома, и, судя по всем признакам, надолго. Как только они ушли, Фрэнсис распахнула двери гостиной. Она сходила на кухню, вернулась, поднялась и спустилась по лестнице без страха столкнуться с кем-нибудь по пути. Она разожгла капризную колонку, легла в ванну и блаженствовала в воде, воскрешая в себе ощущение хозяйки целого дома: оно было физическим, как выдох, как расслабление нервов от каждой комнаты, которую, к счастью, не сдали в аренду.
Но без двадцати десять Барберы вернулись. Фрэнсис слышала, как открылась и закрылась входная дверь и не могла поверить своим ушам. Мистер Барбер пошел прямо в туалет и застал Фрэнсис в кухне в халате и тапочках, она делала какао. О нет, – вежливо отозвался он, когда девушка выразила удивление в ответ на его появление, они не вернулись домой раньше срока. Они с Лилиан просто пропустили по рюмочке с его другом. Друг – старый армейский приятель, они разошлись, он пошел к невесте… Не замечая или не обращая внимания, что Фрэнсис никак его не поощряет, мистер Барбер устроился в своем, как он его называл «местечке» в дверях посудомойной, и принялся рассказывать.
– Девушка просто святая. Ну, или я не знаю – она гоняется за его деньгами. Бедняга потерял обе руки, мисс Рэй, вот до сих пор. – Он сделал режущий жест по локтю. – Ей придется кормить его, брить, расчесывать волосы – все за него делать. – Он не сводил с Фрэнсис синих глаз. – Довольно сомнительное желание, не правда ли?
Ей показалось, что в его словах крылся легкий намек, такой же несомненный, как кукушка, с разинутым ртом выглянувшая из часов. Ей не хотелось, чтобы он продолжал в том же духе. Ей хотелось, чтобы он оставил ее одну в кухне. Она осознала, что стоит в халате, к шее прилипли влажные пряди волос, что видны ее покрытые пушком лодыжки. Она стала решительно расхаживать между столом и плитой, вынуждая его уйти; но ему, как и в тот раз, казалось, нравится наблюдать за ее работой.
«Лицо у него красное», – заметила Фрэнсис. От него отчетливо пахло пивом и сигаретами. У Фрэнсис было ощущение, может, и несправедливое, что он получает удовольствие от того, что она чувствует себя не в своей тарелке.
Наконец, он вышел во двор. Фрэнсис помыла кастрюльку из-под молока, принесла какао в гостиную и, ставя чашку перед матерью, сказала:
– Ко мне пристал мистер Барбер. Что за противный тип. Я приложила все усилия, чтобы он мне понравился, но…
– Мистер Барбер? – Мать дремала в кресле, встрепенулась и выпрямилась. – А мне он нравится все больше и больше.
Фрэнсис села.
– О, вы же несерьезно. Когда вы с ним видитесь?
– Мы столько раз болтали. Он всегда очень вежлив. Я нахожу его веселым.
– Он недобр! Не могу представить, как его жена оказалась рядом с ним. Она кажется такой приятной женщиной. Совсем на него не похожа.
Они разговаривала вполголоса, их особым «барберовским» тоном. Мать дула на какао и молчала. Фрэнсис посмотрела на нее.
– Вам так не кажется?
– Ну, - ответила мать наконец, – миссис Барбер не кажется мне самой заботливой женой. Например, она могла бы проявлять больше рвения в домашних делах.
– Заботливой? – переспросила Фрэнсис. – Домашние дела? Вы говорите, словно мы живем в середине викторианской эпохи!
– Мне кажется, что слово «викторианский» в нынешнее время употребляют, чтобы умалить те добродетели, над которыми люди больше не желают утруждаться. Ради твоего отца я всегда следила, чтобы в доме было чисто и опрятно.
– Неужели? На деле, чтобы в доме было чисто и опрятно, следили Нелли и Мейбл.
– Но ведь слуги не могут управиться со всем сами, ты ведь прекрасно знаешь. Они требуют много внимания и заботы. И когда мы с твоим отцом садились завтракать, он всегда был чисто одет и весел. Такие вещи много значат для мужчины. Миссис Барбер – хм, я удивлена, что она возвращается в постель после того, как ее муж уходит на работу. А когда она принимается за дела, кажется, что она делает их галопом, чтобы весь оставшийся день провести в свое удовольствие.
Фрэнсис с завистью думала про миссис Барбер то же самое. Она открыла рот, чтобы согласиться с матерью, но потом промолчала. Она заметила, может, с запозданием, какой усталой выглядит сегодня мать. Ее щеки казались такими же впалыми и сухими, как застиранное белье. Она целую вечность пила свое какао, потом отставила чашку в сторону, положила руки на колени. Она беспокойно перебирала пальцами, ее рассеянный взгляд был устремлен в никуда.
Через десять минут они поднялись со своих мест, чтобы идти ложиться спать. Фрэнсис задержалась в гостиной, чтобы немного прибраться и выключить свет, потом, зевая, пошла через холл. Но как только она вошла в коридорчик перед кухней, она услышала вскрик, то ли тревожный, то ли расстроенный. Фрэнсис побежала на звук и нашла мать в посудомойной. Мать в ужасе шарахнулась в сторону при виде того, что копошилось в тени раковины.
Пару недель назад у них появились мыши, и Фрэнсис поставила мышеловки. Теперь, наконец, мышь попалась, но попалась неудачно, ей прищемило и искалечило задние лапы. Она отчаянно пыталась спастись.
Фрэнсис шагнула вперед.
– Ладно. – Она говорила спокойно. – Я посмотрю.
– О, дорогая!
– Не надо, не смотрите.
– Может, позвать мистера Барбера?
– Мистера Барбера? Зачем еще? Я сама.
При приближении Фрэнсис мышка запаниковала еще больше, крошечные передние лапки беспомощно заскребли по удерживающей их проволоке. Всякие попытки освободиться были бессмысленны, зверек был слишком искалечен. Но Фрэнсис не хотела оставлять его умирать. После секундного колебания она налила в ведро воды и бросила туда извивающегося зверька вместе с мышеловкой. На поверхность воды поднялся один серебристый пузырек вместе с тонкой, как темно-красная нить, струйкой крови.
– Ох, уже эти мышеловки! – сказала все еще расстроенная мать.
– Да, не повезло ему.
– Что ты собираешься с ним делать?
Фрэнсис закатала рукав, вытащила мышеловку из ведра и отряхнула ее от капель.
– Отнесу его в мусорную кучу. Ложитесь спать.
От воды мышиная шкурка свалялась слипшимися колтунами, но в смерти зверька появилось нечто странно человеческое – эти зажмуренные от боли глаза, отвисшая нижняя челюсть. Фрэнсис осторожно освободила тельце, взяла мышь за кожистый хвост. На вешалке за задней дверью висели пальто, тут же стояли туфли. Фрэнсис сначала хотела выйти раздетой, но потом подумала, что трава может быть сырой; она сунула ноги в галоши, некогда принадлежавшие ее брату Ноэлю, и вышла во двор. С болтающейся в пальцах мышью Фрэнсис, тяжело ступая, пересекла лужайку, потом стала пробираться вдоль выложенной каменными плитами дорожки, ведущей в сад.
В одном или двух соседских окнах зажегся свет, но сад опоясывала высокая стена, и заслоняли липа, кудрявые лавры и гортензии, и потому здесь было почти совсем темно. Фрэнсис ориентировалась скорее на ощупь, чем на зрение, ведь она столько раз ходила этим путем. Мусорную кучу опоясывал низкий деревянный заборчик, подойдя к нему, Фрэнсис швырнула крошечное тельце в мусор. Послышался легкий шорох, когда тельце приземлилось.
И после наступила тишина, то глубокое, глубокое безмолвие, которое порой опускается на Кэмпион-Хилл или сгущается над ним даже при свете дня. И после этой тишины воцаряется такая пустота и уединенность, что невозможно поверить, что всего в двух шагах отсюда есть дома с живущими в них семьями и слугами, что позади дальней садовой стены лежит бетонный переулок, который мигом выводит на дорогу, обычную дорогу, с дребезжащими трамваями и автобусами. Фрэнсис вспомнила свою сегодняшнюю прогулку по Вестминстеру, но воскресить ее в памяти не смогла. Все отступило, исчезло. Дома, мостовые, люди: все растаяло. Остались только деревья, кусты, невидимые цветы, ощущение тайного роста плодов.
Фрэнсис почему-то вдруг стало жутко. Она поправила завернувшиеся лацканы халата и повернула к дому. Но как только она обернулась, что-то попалось ей на глаза: покачивающееся в темноте пятнышко света. Через секунду запахло табаком, и она поняла, что это свет от сигареты. Она напрягла глаза и различила фигуру.
Кто-то был в саду кроме нее.
Она чуть не вскрикнула от страха и удивления. Но это был всего лишь мистер Барбер. Он подошел к Фрэнсис, и, смеясь, извинился за то, что напугал ее. «Такая прекрасная ночь, – сказал он, – грех сидеть дома». Он не хотел заговаривать первым, ему было жаль тревожить ее. Он надеется, она не возражает, что он вот так бродит по саду?
На мгновение ей захотелось его ударить. Кровь ревела у нее в ушах, она дрожала, словно колокольчик. Она думала, что он давным-давно уже спит. Он здесь, наверное, уже почти полчаса. Ей было неприятно при мысли, что он бродил поблизости, пока она так свободно стояла у мусорной кучи. Она пожалела, что не закричала. В любом случае, она радовалась, что он не видит ее в галошах Ноэля.
И, в конце концов, он сделал всего лишь то, что она сама сделала – поддался искушению ароматной ночи и задержался здесь. Ее дрожь начала проходить. Она сухо объяснила про мышку, он усмехнулся.
– Бедняга! Он ведь всего лишь хотел слопать кусочек сыру.
Он поднес сигарету ко рту, и светящаяся точка снова появилась, на краткий миг осветив его худую руку, усы, лисью челюсть.
Но когда сигарета погасла, он снова заговорил, и по звуку его голоса Фрэнсис поняла, что он запрокинул голову.
– Грандиозная ночь, чтобы смотреть на звезды, мисс Рэй! Когда я был мальчишкой, я знал о звездах все, это было мое главное увлечение. Когда родные засыпали, я убегал через окно спальни и часами просиживал на кухонной крыше с книжкой и фонариком от велосипеда – сравнивал небо с картинками. Мой брат Даги как-то раз застукал меня и запер изнутри окно, и мне пришлось всю ночь просидеть под дождем. Братец всегда выкидывал такие штуки. Но оно того стоило. Я знал все названия: Арктур, Регул, Вега, Капелла…
Он бормотал, и слова, тихо произнесенные в темноте, обладали каким-то очарованием. Так странно было стоять с ним в ночной одежде, в таком уединенном месте, но ведь это всего лишь сад, подумалось Фрэнсис. Оглянувшись на дом, она увидела огни: кухонная дверь была открыта, жалюзи на окне наполовину опущены, в окне над ним, на повороте лестницы, между старыми шторами от Морриса посередине виднелся просвет.
И мистер Барбер был прав насчет ночи. Месяц был тонким, словно осколок; на фоне сине-черного неба отчетливо выделялись горящие электрическим светом звезды. Фрэнсис запрокинула голову.
– Где Капелла? – спросила она, помолчав. Ей нравилось это название.
Он показал той рукой, которой держал сигарету.
– Яркая малявка чуть повыше дымохода вашего соседа. Над ней Вега. А там… – он показал, и она обернулась за светом его сигареты. – Полярная звезда.
– Я знаю Полярную звезду, – кивнула Фрэнсис.
– Правда?
– Еще знаю Плуг и Орион.
– Вы прямо как заправский герл-скаут. Ну а Кассиопея?
– То, у которого очертания буквы М? Да, я его знаю.
– Сегодня ночью оно в форме буквы W. Видите? Рядом с ним Персей.
– Нет, не вижу.
– Все дело в том, как соединить точки. Вам нужно напрячь воображение. Ребята, которые дали им названия – у них было плохо с развлечениями. А как насчет Близнецов? – Он придвинулся ближе и жестом показал очертания. – Видите их? Вон, они держатся за руки? А прямо напротив них Лев… Направо от него Краб… А вон там Треска.
Фрэнсис всматривалась в звезды. – Треска?
– Вон там, рядом с Прыщом.
Одновременно Фрэнсис осознала две вещи: первое – он, конечно, смеется над ней; второе – для того, чтобы направить ее взгляд в нужную сторону, он подошел очень близко и свободную руку положил ей на поясницу. От неожиданности прикосновения она вздрогнула, отпрянула от мистера Барбера, задела его плечом, галоши прошуршали по дорожке. Мистер Барбер тоже вроде бы отступил назад и подчеркнутым жестом поднял руки, как человек, которого поймали на чем-то и который шутливо притворяется в своей невиновности.
А может, он действительно не хотел ничего такого. Фрэнсис вдруг засомневалась. Было слишком темно, чтобы разглядеть выражение его лица, она видела только слабые отблески звездного света в его глазах, на зубах. Он улыбается? Он смеется над ней? У нее было чувство, что ее одурачили, заманили в ловушку, такое же ощущение иногда бывало у нее с мужчинами раньше, ощущение, что она помимо своей воли стала посмешищем, и что бы она теперь ни сказала или не сделала, над нею посмеются только больше.
И снова она почувствовала уединенность этого места, коварную сырость сада. Казалось, сад на стороне мистера Барбера, раньше такого ощущения не было. Фрэнсис затянула пояс халата, выпрямилась и холодно сказала:
– Вам не следует задерживаться здесь, мистер Барбер. Жена, наверное, уже ищет вас.
Как она и думала, он засмеялся, только с иронией, которой она не поняла.
– О, осмелюсь предположить, что миссис Барбер проживет без меня пару минут. Я всего лишь докурю, мисс Рэй, а потом сразу же отправлюсь в кровать.
Она ушла, не попрощавшись, и потопала к дому, чувствуя себя такой же дурой, какой, она знала, она и была. Скинув галоши, она как можно быстрее проверила духовку и приборы для завтрака, не желая столкнуться с Барбером третий раз за этот вечер. Но он все равно не появился. Она поднялась в свою комнату, ощупью нашла шпильки в волосах и потом только услышала, как открылась и закрылась на засов задняя дверь.
Она все еще с раздражением прислушивалась к его шагам на лестнице, но в тоже время поняла, что ей любопытно, как он будет разговаривать с женой. Она вспомнила, как Кристина спрашивала ее, приставляет ли она стакан к стене. Но ведь если просто подкрасться к двери и наклонить голову, это не считается подслушиванием?
Сначала она услышала голос миссис Барбер.
– Вот и ты! Я думала, ты заблудился. Что ты делал?
Мистер Барбер ответил, зевнув:
– Ничего.
– Но что-то ты должен был делать.
– Курил на заднем дворе. Смотрел на звезды.
– На звезды? Увидел в них будущее?
– Я его уже знаю, разве нет?
Вот и все, что они сказали. Но КАК они это сказали – абсолютное безразличие в их голосах, отсутствие малейшей привязанности – застало Фрэнсис врасплох. Ей никогда не приходило в голову, что их брак может быть чем-то иным, кроме как счастливым. Она изумленно подумала, что они, возможно, ненавидят друг друга!
«А вообще, их чувства это их дело», – подумала она. Пока они платят ренту… Фрэнсис думала, как домовладелица, и ужаснулась этому. Ей не хотелось, чтобы они были несчастны. И она нервничала. Она вспомнила, как мало знает о них. И они здесь, в самом сердце дома! И она невольно вспомнила предупреждение Стиви о «классе служащих».
Лучше бы она ничего не слышала. Она проскользнула в постель, задула свечу, но сон не шел, она лежала с открытыми глазами. Она слышала, как Барберы ходят между гостиной и кухней, вскоре кто-то из них остановился на лестничной площадке – мистер Барбер, он снова зевнул. Фрэнсис смотрела, как сжимается полоска света под ее дверью, когда он выключил газовый свет.