Kati Sark
Хочется есть, пить, курить и трахаться. Но можно и не по порядку
Название: "Постояльцы"
Автор: Sarah Waters
Переводчик: Dushki Niki
Разрешение на перевод: никогда не слышали)
Размер: роман
Категория: фэмслеш, фоном гет
Жанр: первый раз, ангст, англия 1920-ые гг., проблема в отношениях,измена
Пейринг: Френсис/Лилиан, Лилиан/Леонард
Рейтинг: nc-17
Дисклеймер: ни на что не претендуем
Саммари: Место действия — Лондон 1922 года, ещё не вполне оправившийся от Великой войны. 26-летняя Фрэнсис принадлежит к высшим классам. Однако сейчас ей приходится целыми днями драить полы в своём большом, но обветшавшем доме и чистить картошку, ведь позволить себе прислугу семья больше не может. Отца и двух братьев уже нет в живых, источников дохода почти нет, Фрэнсис никогда не работала и не имеет специальности, а нестарая ещё матушка считает ниже своего достоинства всё, кроме рукоделия и светских визитов. Жизнь Фрэнсис можно назвать одним словом безысходность. Пока она не сдает полдома семейству Барбер.
Примечание переводчика: любительский перевод моего горячо любимого автора



1.

Барберы сказали, что приедут к трем. Это похоже на ожидание начала путешествия, думала Френсис. Они с матерью все утро не сводили глаз с часов и никак не могли расслабиться. В половине третьего Фрэнсис с тоской прошлась по комнатам, как она думала, в последний раз. Потом нервозность уступила место апатии, и теперь, почти в пять, она снова была здесь, вслушивалась в эхо собственных шагов, не чувствуя ни малейшей нежности к скудно обставленным комнатам, и горела нетерпением, чтобы постояльцы скорее приехали, заселились и покончили со всем этим.

Она подошла к окну в самой большой комнате, которая до недавних пор служила спальней ее матери, а теперь стала гостиной Барберов – и выглянула на улицу.

День был солнечный, только порывы ветра поднимали в воздух с тротуара и дороги клубы пыли. Большие дома через улицу стояли по-воскресному пустые, впрочем, как и во все другие дни недели. За углом находился большой отель, и изредка мелькали подъезжающие к нему и отъезжающие автомобили и кэбы; иногда прохаживались люди, будто бы вышедшие подышать воздухом. Но в целом Кэмпион-Хилл оставался самим собой. Большие парки, пышная растительность. Никогда не подумаешь, что совсем рядом грязный Кэмберуэлл . Ни за что не догадаешься, что в паре миль к северу находится Лондон, кипучий, модный, полный жизни.

Она повернула голову на звук автомобиля. К дому подъезжал торговый фургон.

Ведь это не могут быть Барберы, правда? Она ждала двуколку или даже того, что постояльцы прибудут пешком, но да, фургон со страшным скрипом тормозов подъехал к обочине, и теперь ей стали видны лица людей в кабине – они наклонились и пристально смотрели на нее: водитель мистера Барбера, мистер Барбер и между ними миссис Барбер. Чувствуя себя как в ловушке на самом виду в окне, Фрэнсис подняла руку и улыбнулась.

Свершилось, сказала она себе, ее губы все еще улыбались.

Пожалуй, это не было похоже на начало путешествия, скорее, на его окончание, когда не хочется выбираться из поезда. Она отпрянула от окна и пошла вниз, как можно бодрее крикнув из холла в гостиную:

- Они приехали, мама!

Когда она открыла входную дверь и вышла на крыльцо, Барберы уже вылезли из фургона и стояли у кузова, выгружая вещи. Им помогал водитель, молодой человек, одетый почти так же, как мистер Барбер, в пиджак и полосатый галстук, с таким же узким лицом и в честь выходного дня свободно, без геля, лежавшими волосами, так что Френсис на мгновение засомневалась, кто из них мистер Барбер. Она встречалась с постояльцами лишь однажды, почти две недели назад. Тем сырым апрельским вечером Барбер-супруг пришел прямо из своего офиса, в макинтоше и котелке.

Но теперь она вспомнила его рыжеватые усы, красноватое золото его шевелюры. Второй мужчина был светлее. Супруга, тогда в неброском и безликом наряде, теперь была одета в юбку с бахромой и малиновый вязаный жакет. Юбка кончалась на добрых шесть дюймов выше лодыжек. Длинный и совсем не облегающий жакет каким-то образом подчеркивал все изгибы ее фигуры. Как и мужчины, она была без шляпы. Коротко подстриженные темные волосы закругленными концами выступали вперед на щеки и облегали затылок так, что походили на симпатичную черную шапочку.

Как молодо они все выглядели! Мужчины казались просто мальчишками, хотя Френсис еще с их прошлого визита предположила, что мистеру Барберу лет двадцать шесть, двадцать семь, как и ей самой. Миссис Барбер она дала бы двадцать три. Теперь она сомневалась. Идя через чахлый палисадник у крыльца, она услышала их возбужденные, беспечные голоса. Они вытащили из фургона дорожный чемодан и кое-как поставили его на землю; мистеру Барберу при этом, видно, прижало пальцы.

- Не смейся! – услышала Френсис его притворно-недовольный крик на жену. Теперь ей вспомнилось их «изысканное» произношение.

Миссис Барбер поймала его руку.

- Дай посмотрю. Ой, ничего страшного.

Он отдернул руку.

- Это сейчас ничего. Подожди немного. Боже, как больно!

Второй мужчина потер нос.

- Мы не одни.

Он увидел Фрэнсис в калитке палисадника. Барберы обернулись и поздоровались сквозь смех, и она, хоть это было неловко, почему-то засмеялась вместе с ними.

- Вот и вы, - сказала она, подходя к троице на мостовой.

Мистер Барбер, по-прежнему чуть ли не смеясь, сказал:

- Да, вот и мы! Видите, уже попрали репутацию улицы.

- О, мы с мамой тоже не святые.

Миссис Барбер заговорила более искренне.

- Простите, что опоздали, мисс Рэй. Время пролетело так незаметно! Мы не заставили вас ждать? Можно подумать, мы ехали от самого Джон-о-Гротс или откуда-то в этом роде, верно?

Они приехали из Пекхем Рэя, милях в двух отсюда. Фрэнсис сказала:

- Порой самые краткие путешествия оказываются самыми долгими, верно?

- Верно, - сказал мистер Барбер, - особенно если в них участвует Лилиан. Мы с мистером Висмутом давно собрались. Это мой друг Чарльз Висмут, который любезно предоставил нам на день фургон своего отца.

- И вовсе вы не собрались! – вскричала миссис Барбер, пока усмехающийся мистер Висмут сделал шаг вперед, чтобы пожать Фрэнсис руку. – Мисс Рэй, вовсе нет, честное слово!

- Мы сидели на чемоданах и ждали, пока ты перебирала свои шляпки!

- Как бы там ни было, - сказала Френсис, - вы на месте.

Возможно, тон у нее был прохладный, потому что молодых людей, казалось, это слегка отрезвило, и мистер Барбер, бросив взгляд на свои пострадавшие костяшки пальцев, вернулся к кузову фургона. Поверх его плеча Фрэнсис краем глаза заметила то, что громоздилось внутри: калейдоскоп битком набитых чемоданов, мешанину кресел и столовых ножек, узлы за узлами постельных принадлежностей, скатки ковров, патефон, плетеную птичью клетку, сделанную под бронзу пепельницу на мраморной подставке… Мысль о том, что все эти предметы вот-вот проникнут в ее дом – и эта пара, которая, насколько она помнила, не совсем пара, более молодая, более дерзкая, внесет их внутрь, расставит, нахально обустроит свое собственное гнездо – при этой мысли ее окатила волна паники. Что же она делает? Ей казалось, что она распахивает дом перед грабителями и захватчиками.

Но что поделать, если хочешь вообще сохранить его. С решительной улыбкой она подошла к грузовику, намереваясь помочь.

Мужчины ей не позволили.

- Не вздумайте, мисс Рэй.

- Нет, правда, не надо, - сказала миссис Барбер. – Лен и Чарли сами все сделают. Там нет ничего такого. – Она смотрела на нагромождающиеся вокруг нее предметы, барабаня пальцами по губам.

Фрэнсис теперь вспомнила этот рот: казалось, он больше находится снаружи, чем внутри, подумалось ей. В отличие от прошлого раза, сегодня он был тронут помадой, и брови миссис Барбер, как заметила Френсис, стали тоньше, четче.

Наряду с остальным, смущал и ее стиль в одежде: Френсис, со своими убранными в пучок волосами, угловатостью, блузкой, заправленной в юбку с высокой талией, как носили сразу после войны, четыре года тому назад, сама себе казалась старой девой. Увидев, что миссис Барбер держит в руках подставку с комнатными растениями, неуклюже продев запястье сквозь ручку ящика с рафией , Фрэнсис сказала:

- Позвольте, я хотя бы возьму вашу сумку.

- О, я сама!

- Да нет же, я должна вам помочь.

Наконец, заметив, что мистер Висмут протягивает из фургона отвратительную пепельницу на подставке, она взяла ее и пошла через палисадник, чтобы распахнуть дверь дома. Шедшая за ней миссис Барбер осторожно поднялась на крыльцо.

Но у самого порога она замешкалась, перегнулась через растения в своих руках, заглянула в холл и улыбнулась.

- Здесь так же мило, как мне и запомнилось.

Фрэнсис обернулась:

- Правда?

Ей во всем здесь виделась только подделка: починенные и укрытые от чужих глаз потертости и дыры, зияющая пустота в том месте, где стояли напольные часы, проданные полгода назад, отполированный сияющий обеденный гонг, который не звонил долгие годы. Обернувшись к миссис Барбер, Фрэнсис увидела, что она все еще ждет у порога.

- Ну, входите же. Это теперь и ваш дом.

Миссис Барбер приподняла плечи, прикусила губу и вскинула брови в выражении волнения. Она осторожно вошла в холл, и под ее каблуком тут же зашаталась одна из плиток в черно-белом полу. Миссис Барбер захихикала от смущения:

- О, боже!

У входа в гостиную появилась мать Фрэнсис. Может, она стояла у самых дверей, выжидая, чтобы дать волю своему восторгу.

- Добро пожаловать, миссис Барбер, - сказала она, делая шаг вперед. – Какие милые растения! Кроличья лапка, да?

Миссис Барбер переложила подставку и ящик так, чтобы протянуть руку.

- Боюсь, что не знаю.

- Думаю, так оно и есть. Талисман на удачу – как мило. Хорошо добрались?

- Да, простите, что мы так опоздали!

- Для нас это не имеет никакого значения. Комнаты никуда не убегут. Мы должны напоить вас чаем.

- О, не стоит беспокоиться.

- Нет, вы должны выпить чаю. Когда переезжаешь, всегда хочется чаю, но никогда нельзя найти чайник. Я все приготовлю, а моя дочь тем временем проводит вас наверх. – Она с сомнением оглядела пепельницу на подставке. – Ты тоже помогаешь, Фрэнсис?

- Просто нечестно, миссис Барбер так нагружена.

- О, нет, нет, вы вовсе не обязаны помогать! – сказала миссис Барбер и с еще одним смешком добавила: - Мы на это не рассчитываем.

Фрэнсис, идя впереди нее по лестнице, подумала: «Какой у нее смех!»

Наверху, на широкой лестничной площадке, они вновь остановились. Дверь слева от них была закрыта – она вела в спальню Фрэнсис, единственное помещение наверху, которое теперь принадлежало им с матерью, - но все остальные распахнуты, и свет послеполуденного солнца, густо-желтый, словно яичный желток, пронзал насквозь две комнаты, что выходили окнами на фасад, и падал почти на всю лестницу. Он обнажал прорехи в коврах, но заставлял блестеть паркет эпохи Регентства, который Фрэнсис, выбиваясь из сил, натирала по утрам на этой неделе, придавая ему темно-ореховое сияние. Миссис Барбер не хотела идти по паркету на каблуках.

- Ничего страшного, - сказала ей Фрэнсис, - он все равно скоро потускнеет.
Но миссис Барбер твердо ответила:

- Нет, не хочу ничего испортить, - поставила на пол сумку, подставку с растениями и сняла туфли.

На воске остались маленькие влажные следы. На миссис Барбер были черные чулки, на пальцах и на пятке вкрапление из шелкового материала на тон чернее образовывало причудливую многоярусную вставку. Фрэнсис стояла позади и наблюдала, как миссис Барбер вошла в самую большую комнату, оглядываясь по сторонам с тем же самым внимательным, восхищенным выражением, с каким осматривалась в холле, улыбаясь каждой старинной детали.

- Какая чудесная комната. Она даже больше, чем мне показалось в прошлый раз. Мы с Леном тут просто потеряемся. У его родителей у нас была только спальня. И их дом… совсем не похож на ваш. – Она подошла к окну слева – тому самому, у которого стояла Фрэнсис несколько минут назад, - и приставила руку ко лбу, чтобы закрыть глаза от света. – Какое солнце! Когда мы приезжали сюда в первый раз, было пасмурно.

Наконец, Фрэнсис к ней присоединилась.

- Да, в этой комнате больше всего солнца. Боюсь, вид отсюда не слишком, хотя мы высоко.

- О, но немного видно, между домами.

- Между домами да. И если вы как следует всмотритесь на юг – вот туда, - показала она, - вы сможете различить башни Хрустального Дворца . Вам надо подвинуться ближе к стеклу… Видите?

На мгновение они оказались совсем рядом, лицо миссис Барбер было в дюйме от окна, запотевшего от ее дыхания. Взгляд ее опушенных темными ресницами глаз заметался по окрестностям, потом замер.

- Ах, да! – восторженно воскликнула она.

Она отодвинулась от окна, но взгляд задержала; тон ее изменился, став снисходительным. – Только посмотрите на Лена. Опять ноет. Доходяга! – Она постучала по стеклу, потом закричала и стала жестикулировать. – Оставь это Чарли! Иди сюда и посмотри на солнце! Солнце. Видишь? Солнце! – Она уронила руку. – Он меня не понимает. Ну ладно. Забавно смотреть отсюда, как выгружают наши вещи. Какими дешевыми они все кажутся! Будто с блошиного рынка. Что подумают ваши соседи, мисс Рэй?

В самом деле, что? Фрэнсис уже заметила в доме напротив миссис Доусон с ее чересчур зоркими глазами, которая делала вид, что возится со шпингалетом в окне своей гостиной. А теперь вон еще и мистер Лэмб с Хай-Крофт, что спускается дальше по холму, проходил мимо, остановился и уставился на набитые чемоданы, помятый жестяной сундук, сумки, корзины и ковры, которые мистер Барбер и мистер Висмут для удобства складывали на низкую кирпичную ограду палисадника.

Она увидела, как мужчины кивнули мистеру Лэмбу и услышала их голоса:

- Здравствуйте, как поживаете?

Мистер Лэмб помялся, не уверенный, к какому классу их отнести – может, его сбили с толку их полосатые «клубные» галстуки.

- Мы должны спуститься и помочь, - сказала Фрэнсис.

- О, разумеется, - ответила миссис Барбер.

Но, выйдя из первой комнаты, она забрела в следующую – спальню, оттуда в самую последнюю комнату, маленькую, заднюю, напротив спальни Фрэнсис, выходившую на лестничную площадку. Фрэнсис с матерью до сих пор называли ее комнатой Нелли и Мейбл, хотя у них не было ни Нелли, ни Мейбл, ни какой-либо другой прислуги с тех пор, как в 1916 году девушек переманили военные заводы. Комнату переделали под кухню, в ней были комод, раковина, газовое освещение, газовая плита и счетчик, шкаф для посуды и стол с алюминиевой столешницей, который Фрэнсис стащила из кладовой, когда матери не было дома. Фрэнсис сама поклеила обои; чтобы не натирать полы, она их покрасила.

Она, как могла, старалась, чтобы все получилось хорошо. Но, наблюдая, как миссис Барбер вступает в права хозяйки, решает, где будут стоять одни ее вещи, а где другие, Фрэнсис чувствовала себя странно лишней, будто превратилась в собственный призрак. Она смущенно сказала:

- Ну, если вам больше ничего не нужно, пойду посмотрю, как там ваш чай. Если возникнут какие-то проблемы, я буду внизу. Вам лучше обратиться ко мне, чем к моей матери, и… О. – Она запнулась и сунула руку в карман. – Надо бы мне отдать вам их, пока я не забыла.

Она вытащила ключи от дома: два комплекта, на отдельных веревочках. Было трудно отдать их, особенно вложить в ладонь этой женщины, девочки – почти совершенно незнакомой, которая вошла в жизнь Фрэнсис благодаря объявлению в «Саут Лондон Пресс». Но миссис Барбер приняла ключи с жестом - наклоном головы, показывающим, что она высоко ценит всю значимость момента. С неожиданной деликатностью она сказала:

- Спасибо, мисс Рэй. Спасибо, что так чудесно все подготовили. Уверена, мы с Леонардом будем здесь счастливы. Совершенно уверена. Я тоже должна вам кое-что, разумеется, - добавила она, пряча ключи в ящик. Взамен она подала Фрэнсис смятый коричневый конверт.

Плата за две недели. Пятьдесят восемь шиллингов: Фрэнсис уже слышала шелест фунтовых банкнот, звон перекатывающихся внутри монет. Беря у миссис Барбер конверт, она постаралась придать своему лицу деловитое выражение. Она небрежно сунула конверт в карман – если кого-то, подумалось ей, можно одурачить, внушив мысль, что деньги для нее пустая формальность, а не суть, постыдная подоплека и зерно всей ситуации.

Внизу, пока мужчины, пыхтя, втаскивали ножную швейную машинку, Фрэнсис проскользнула в гостиную, чтобы быстро взглянуть на деньги. Она вскрыла конверт - о да, вот они, такие настоящие, ее, что ей захотелось наклониться и поцеловать их. Она снова спрятала деньги в карман и почти бегом пересекла холл и маленький коридор, направляясь на кухню.

Мать стояла у плиты и снимала с горелки чайник. Обстановка в кухне была слегка напряженной, как всегда, когда она оставалась здесь одна; мать напоминала пассажира на тонущем лайнере, которого затолкали в машинный зал и велели стать к приборной панели. Она передала чайник в более твердые руки Фрэнсис и принялась готовить все остальное необходимое для чая – молочник, сахарницу. Она поставила на поднос три чашки с тремя блюдцами для Барберов и мистера Висмута; потом взяла в руки еще два блюдца и засомневалась. Шепотом спросила у Фрэнсис:

- Как ты думаешь, нам выпить с ними чаю?

Фрэнсис тоже смешалась. Что говорят правила этикета?

Ой, да какая разница! Теперь у них есть деньги. Она вырвала блюдца из рук матери.

- Нет, давайте не будем. Иначе все затянется до бесконечности. Мы можем подать чай в гостиную, они выпьют его прямо там. Я принесу им печенья.
Она сняла крышку с банки из-под печенья и запустила туда руку.

И снова пришла в замешательство. Так ли нужны печенья? Она положила три штуки на тарелку, поставила ее рядом с чайником, потом передумала и снова все убрала.

Но потом она вспомнила о милой миссис Барбер, о том, как она так осторожно обращалась с паркетом; вспомнила забавные пятки на ее чулках и вернула тарелку на поднос.

***

Мужчины еще полчаса сновали вверх и вниз по лестнице, потом стало слышно, как наверху передвигают чемоданы и коробки, переставляют и перекатывают мебель, как Барберы перекликаются из разных комнат; вдруг раздался взрыв музыки из переносного граммофона, и Фрэнсис с матерью ошеломленно переглянулись.

Мистер Висмут ушел в шесть; он постучал в дверь гостиной, чтобы вежливо попрощаться. С его уходом в доме все стихло.

Однако тишина не была такой всепоглощающей, как два часа назад. Фрэнсис с матерью уселись с книгами у французского окна, чтобы успеть воспользоваться остатками дневного света – в последние несколько лет так они привыкли немного экономить. Но над комнатой – просторной, красивой комнатой, уходящей вглубь дома, отделенной двойными дверями, которые весной и летом оставляли открытыми – были две комнаты Барберов, кухня и спальня, и Фрэнсис, переворачивая страницы, поняла, что думает о паре наверху; их чужеродное присутствие ощущалось, как соринка в глазу. На какое-то время они переместились в спальню; было слышно, как открываются и закрываются ящики. Потом кто-то из них вошел в кухню и после намеренной паузы раздался непонятный резкий звук, будто что-то упало, нечто похожее на механический глоток металлического чудища. Один глоток, два, три, четыре: озадаченная, Фрэнсис смотрела на потолок, пока не поняла, что они просто кладут шиллинги в счетчик. Потом кто-то открыл воду, и снова раздался странный звук, своего рода вибрация и торопливое пыхтенье – видимо, снова счетчик, когда по трубе пошел газ. Миссис Барбер, должно быть, кипятила чайник. Теперь к ней присоединился муж. Разговор, смех… Фрэнсис поймала себя на мысли, что несмотря ни на что, они определенно здесь освоились.

Потом она разобрала смысл слов, и сердце у нее слегка упало.

Пока Фрэнсис накрывала в кухне холодный воскресный ужин, супруги спустились и постучались в дверь, сначала жена, потом муж: туалет был снаружи, через двор, и им пришлось проходить через кухню, чтобы добраться до него. Они сделали извиняющиеся лица, Фрэнсис тоже извинилась. Такое положение дел было крайне неудобно как для них, так и для нее. Но с каждым столкновением с ними ее уверенность постепенно пошатывалась. Даже пятьдесят восемь шиллингов в кармане начали терять свою магическую силу; ее озарило, как трудно их зарабатывать. Она просто не была готова к такой странности, к звукам, к виду пары, расхаживающей по комнатам так, словно они им принадлежали. Когда мистер Барбер, например, после того, как вышел во двор, снова направился наверх, она услышала, как он остановился в холле. Гадая, что могло его задержать, Фрэнсис отважилась выглянуть в маленький коридор и увидела, что он разглядывает портреты на стенах, будто пришел на выставку в галерею. Наклонившись, чтобы лучше рассмотреть гравюру на стали, изображающую собор в Рипоне , он заложил пальцы в карман и вытащил изо рта спичку, которой лениво ковырялся в зубах.
Матери она ни о чем не рассказала. Они четко придерживались своего ежевечернего распорядка: как только ужин был съеден, они сыграли пару партий в нарды, без четверти десять выпили по чашке водянистого какао, потом начались обычные дела – уборка, выключение света, взбивание подушек, закрывание дверей – которыми сопровождался их отход ко сну.

Мать Фрэнсис первой пожелала спокойной ночи. Сама Фрэнсис еще какое-то время провела на кухне: прибиралась, проверяла духовку. Она сходила в туалет, накрыла стол к завтраку, вынесла бидон для молока в палисадник и повесила его за калиткой. Но когда она вернулась в дом и убавляла газ в холле, она заметила под дверью спальни матери свет. И хотя у нее не было привычки заходить к матери после того, как та отправилась спать, почему-то сегодня полоска света ее поманила. Она подошла к двери и постучала.

- Можно войти?

Мать сидела на кровати. Она распустила волосы и заплела их в косы, похожие на измочаленные веревки: до войны они были русые, такого же чистого русого цвета, как у Фрэнсис, но за последние несколько лет поседели, стали жестче. И сейчас, в пятьдесят пять лет, голова у нее была совсем седая, как у старухи; только брови оставались темными и четко очерченными над красивыми карими глазами. На коленях у нее лежала книжка – такой обычно развлекаются в дороге - под названием «Загадки и ребусы», она пыталась найти ответ на акростих.
Она опустила книгу, когда Фрэнсис вошла, и посмотрела на дочь из-под очков, которые надевала для чтения.

- Все хорошо, Фрэнсис?

- Да. Просто решила заглянуть. Продолжайте отгадывать ребус.

- О, это просто ерунда, помогает мне заснуть.

Она снова вперилась взглядом в страницу и, наверное, нашла ответ: она проверяла, подходит ли слово, и ее губы двигались вместе с карандашом. Свободная половина кровати позади нее была плоской, как гладильная доска. Фрэнсис скинула тапочки, залезла на кровать и легла на спину, подложив руки под голову.

Месяцем раньше эта комната служила столовой. Фрэнсис закрасила старые красные обои и перевесила картины, но, как и с новой кухней наверху, результат получился не впечатляющий. Казалось, разрозненные предметы мебели из спальни матери неловко ютятся здесь, словно нежеланные гости: Фрэнсис практически чувствовала их тоску по щербинкам и пятнышкам на полу в верхней комнате. Кое-какая старая мебель из столовой тоже оставалась здесь, потому что ее некуда было убрать, и одно впечатление наслаивалось на другое, отдавая старостью и чуточку – совсем чуточку – больничной палатой. Такие комнаты запомнились ей, когда в детстве она навещала хворающих двоюродных тетушек. Сюда не хватало только, подумалось ей, аромата ночного горшка и маленького колокольчика для вызова дочки-вековухи.

Она быстро отмахнулась от этих мыслей. Наверху кто-то из Барберов прошел по гостиной – мистер Барбер, догадалась Фрэнсис по упругости и частоте шагов, миссис Барбер ходила плавнее. Глядя на потолок, Фрэнсис глазами следовала за шагами.

Мать тоже посмотрела вверх.

- День больших перемен, - сказала она со вздохом. – Они все вещи распаковали? Полагаю, они взволнованы. Когда мы с твоим отцом впервые сюда приехали, мы испытывали то же самое. Кажется, дом им понравился, как ты думаешь? – Она понизила голос. – Он бесподобен, верно?

Фрэнсис тоже ответила почти шепотом.

- По крайней мере, ей понравился. Она выглядела так, словно не могла поверить своей удаче. Насчет него я не уверена.

- Ну, это прекрасный старый дом. И собственное жилье: это много значит для молодых супругов.

- О, они вряд ли молодожены. Разве они не говорили нам, что женаты уже три года? Думаю, поженились сразу после войны. Но детей нет.

Тон матери слегка изменился. – Нет. - Одна мысль зацепила за собой другую, и спустя секунду она добавила: - Как жаль, что нынешние молодые дамы полагают, что должны краситься.

Фрэнсис заглянула в книгу и вчиталась в акростих.

- Правда? Даже по воскресеньям.

Она почувствовала взгляд матери.

- Не воображай, что я не понимаю, когда ты надо мной смеешься, Фрэнсис.
Наверху рассмеялась миссис Барбер. Что-то легкое упало или его бросили, оно покатилось по доскам паркета. Фрэнсис бросила разгадывать ребус.

- Как вы думаете, кто она и откуда?

Мать закрыла книгу и отложила ее в сторону.

- Кто?

Фрэнсис махнула подбородком. - Миссис Би. Мне кажется, ее отец руководитель филиала какой-нибудь фирмы. Мать тоже из «приличных». «Индийская любовная лирика» на граммофоне, может, брат сделал карьеру в торговом флоте. Уроки фортепиано для девочек. Поход в Королевскую Академию Художеств раз в год… - Она начала зевать. Прикрыв рот тыльной стороной ладони, она продолжила сквозь зевок: - Мне кажется, в том, что они так молоды, есть только один прок: они могут сравнивать нас только со своими родителями. Они не узнают, что мы понятия не имеем, что делаем. Пока мы разыгрываем из себя домовладелиц с приличествующим рвением, а потом видно будет.

Выражение лица матери стало страдальческим.

- Как ты прямолинейна! Словно миссис Сивью из Уэртинга.

- В наше время нет ничего постыдного в том, чтобы быть домовладелицей. Я собираюсь наслаждаться нашим состоянием.

- Когда ты уже помолчишь!

Фрэнсис улыбнулась. Но мать теребила шелковую поверхность одеяла, в ее лице начало проступать искреннее страдание, она вот-вот готова была сказать: «Ах, это разбило бы сердце твоего отца!». А поскольку даже сейчас, спустя четыре года после его смерти, Фрэнсис не могла думать о нем, не стиснув зубы, не выругавшись, не вскочив или не разбив что-нибудь, она поспешно перевела разговор в другое русло. Мать участвовала в паре-тройке местных благотворительных организаций, Фрэнсис спросила о них. Они разговорились о предстоящем благотворительном базаре.

Увидев, что лицо матери прояснилось, став просто усталым лицом немолодой женщины, Фрэнсис встала.

- Вам что-нибудь нужно? Не хотите печенья, раз вы не спите?

Мать начала готовиться ко сну.

- Нет, печенья не хочу. Выключи, пожалуйста, свет, Фрэнсис.

Она откинула косы с плеч и улеглась головой на подушку. От очков у нее на переносице остались похожие на синяки вмятины. Когда Фрэнсис потянулась к лампе, в комнате наверху послышались шаги, и она возвела свои карие глаза к потолку.

- Наверное, это Ноэль или Джон-Артур, - пробормотала она, гася лампу.

Да, подумала Фрэнсис мгновение спустя, помедлив в темном холле, наверное; теперь до нее донесся запах табачного дыма, она услышала мужское бормотанье на лестничной площадке и шлепанье мужских домашних туфель. И тотчас же, будто она ударилась самым больным местом в локте или колене, сердце затопила боль. Сколько горя может таить в себе чья-то смерть! Ей пришлось задержаться у подножия лестницы, пережидая нахлынувшую на нее волну отчаяния. Если бы только, подумала она, поднимаясь вверх, - она уже целую вечность гнала от себя эти мысли – можно было свернуть с лестницы и обнаружить наверху кого-то из братьев. Джона-Артура, например, такого аскета, книгочея, похожего на монаха в своем чудаческом коричневом халате фирмы «Джагер» и сандалиях от «Гарден Сити».

Но там стоял всего лишь мистер Барбер, с сигаретой во рту, без пиджака, с закатанными рукавами рубашки. Он возился с какой-то гадостью, которую только что, очевидно, повесил на стену, смесь барометра и платяной щетки, покрытую аляповатым оранжевым лаком. И аляповатые нотки были заметны повсюду, с тревогой отметила Фрэнсис. Как будто гигантский рот проглотил мешок леденцов и выплюнул чуточку на дом. Выцветший ковер в старой спальне матери потерялся на фоне фальшивых персидских ковров. Прекрасное трюмо завесили асимметричной индейской накидкой с бахромой. Репродукция на одной из стен оказалась классической обнаженной натурой в стиле лорда Лейтона . Плетеная птичья клетка медленно кружилась на веревке, подвешенной к вкрученному в потолок крючку. Внутри клетки сидел попугай из шелка и перьев на жердочке из папье-маше.

На лестничной площадке свет горел на полную мощность и шипел как одержимый. Интересно, знают ли супруги о том, что Фрэнсис с матерью за это платят. Поймав взгляд мистера Барбера, она сказала тоном под стать безумной яркости вокруг:

- Осваиваетесь?

Он вытащил сигарету изо рта и подавил зевок.

- На сегодня с меня хватит, мисс Рэй. Я внес свою лепту, притащил все эти чертовы коробки. Приберегу наведение лоска для Лилиан. Она любит все такое. Она могла бы навести лоск на всю Англию, правда.

Фрэнсис до сих пор толком его не рассмотрела. Она обратила внимание на его манеру поведения, его привычку – шутливо ворчать – нежели чем на что-то более осязаемое, более физическое. Теперь, в ярком свете, она рассматривала его с педантичной тщательностью. Без ботинок он был только на пару дюймов выше нее. «Доходяга», назвала его жена, но для этого прозвища в нем было слишком много жизни. Все лицо у него было изборождено крошечными ямками от прыщей и покрыто рыжей щетиной, челюсть была узкой, зубы немного частыми, ресницы рыжеватыми, почти незаметными, но сами глаза – ярко-синего цвета, они почему-то придавали ему привлекательности, ну, или почти привлекательности – во всяком случае, больше, чем она до сих пор сознавала.

Она отвела глаза.

- Я собиралась ложиться спать.

Он снова подавил зевок.

- Вам везет! Мне кажется, Лили до сих пор украшает комнаты.

- Я выключила свет внизу. С калильной сеткой в холле есть небольшая хитрость, так что я подумала, что мне лучше погасить все самой. Полагаю, надо показать вам, как это делается.

- Покажите мне сейчас, если хотите, - предложил он услужливо.

- Моя мать пытается заснуть. Ее комната, как вы знаете, в самом низу лестницы, и…

- А. Значит, покажите мне завтра.

- Разумеется. Хотя, боюсь, вам будет темно, если вам или миссис Барбер ночью понадобится еще раз спуститься вниз.

- О, мы найдем дорогу.

- Вы можете взять лампу.

- Да, это мысль. Или знаете что? – Он улыбнулся. – Я спущу Лил первой, по веревке. Если что-то случится, она дернет за нее.

Он пристально смотрел на нее, когда говорил, и тон его звучал игриво. Но в его поведении было нечто смутно будоражащее. Она замешкалась с ответом, и он вспомнил о своей сигарете, повернул голову, чтобы сделать затяжку и вытянул губы вслед за дымом, по-прежнему не сводя с нее своих живых синих глаз.

И тут в мгновение ока его манера поведения изменилась. Дверь их спальни открылась, появилась его жена. В руках у нее была репродукция – еще одна обнаженная натура кисти Лейтона, ужаснулась Фрэнсис, и при виде жены он снова затеял свое притворное нытье.

- Ты все никак не угомонишься, женщина? Черт бы побрал О’Райли!

Она улыбнулась Фрэнсис.

- Я всего лишь стараюсь навести красоту.

- Бедная мисс Рэй хочет спать. Она пришла пожаловаться на шум.

У миссис Барбер вытянулось лицо.

- О, мисс Рэй, мне так жаль!

Фрэнсис поспешно ответила:

- Вы вовсе не шумели. Мистер Барбер шутит.

- Я хотел приберечь все шутки до завтра. Но если уж начал, я не могу остановиться.

Фрэнсис казалось, что на лестничной площадке невозможно тесно, когда они стояли здесь все вот так, вместе. Неужели они каждый вечер будут вот так встречаться и обмениваться любезностями?

- Занимайтесь столько, сколько нужно, - сказала она притворно бодрым тоном. – Хотя… - она пошла было к двери в свою комнату, но остановилась. – Вы ведь не забудете, не так ли, что в комнате внизу моя мать?

- Да, да, конечно, - ответила миссис Барбер.

- Разумеется, не забудем, - с кажущейся серьезностью эхом откликнулся ее муж.
Лучше бы Фрэнсис ничего не отвечала. С неловким: «Спокойной ночи» она скрылась в своей комнате. На мгновение она оставила дверь приоткрытой, чтобы зажечь свечу. Закрывая дверь, она увидела мистера Барбера, который смотрел на нее, попыхивая сигаретой; потом он улыбнулся и ушел.

Как только дверь закрылась, и ключ тихо повернулся в замке, Фрэнсис стало легче. Она скинула домашние тапочки, сняла блузку, юбку, нижнее белье, чулки и, наконец, как пышная матрона, которая распускает шнурки корсета, снова стала сама собой. Потянувшись, она оглядела темную комнату. Как чудесно она лаконична и строга! На каминной полке не было ничего, кроме двух серебряных подсвечников. Вот забитый книгами, но аккуратный книжный шкаф, на полу темнеет единственный ковер; смутно белеют стены – она покрасила их, а обои содрала. Даже репродукции в рамках простые: японский мотив и пейзаж Фридриха , четко видный в свете свечей - цепь горных вершин, растворяющихся на фиолетовом небосклоне.

Зевнув, она нащупала шпильки в волосах и вытащила их. Она налила в чашу воды, протерла тряпочкой лицо, шею и под мышками; почистила зубы, смазала вазелином щеки и руки. И потом, потому что все это время она ощущала запах сигареты мистера Барбера, и этот запах вселял в нее беспокойство, она открыла ящик прикроватной тумбочки и достала пачку бумаги и коробочку табака. Она скатала аккуратную сигаретку, раскурила ее от пламени свечи, залезла в кровать и задула свечку. Ей нравилось так курить, голой на прохладных простынях, когда только горячая красная точка на кончике сигареты освещала ее пальцы в темноте.

Сегодня, конечно, в комнате было не совсем темно: с лестничной площадки просачивался свет, тонкая яркая полоска под дверью. Что они там делают? Она слышала бормотанье их голосов. Спорили, куда повесить эту убогую картину? Если они начнут стучать молотком, ей придется встать и сделать им замечание. Если они оставят такой безумно яркий свет на площадке, ей тоже придется сделать замечание. Она начала подыскивать фразы в голове.

Простите, что приходится поднимать эту тему…

Помните, мы с вами обсуждали…

Вы не могли бы…

Было бы лучше, если бы…

Боюсь, я совершила ошибку…

Нет, не надо об этом думать! Слишком поздно. Давным-давно уже поздно.

***

В конечном итоге, спала Фрэнсис хорошо. Она проснулась в шесть, когда раздался первый отдаленный гудок фабрики, потом задремала на час и очнулась от тяжелого сна, разбуженная бурной трелью. Сначала она никак не могла понять, что это за звук. Это у Барберов, сонно сообразила она, зазвонил будильник. Казалось, только секунду назад она лежала и слушала, как переговариваются Барберы, собираясь ложиться спать. Сейчас все было наоборот, они встали, начали переговариваться, зевать, поплелись вниз, потом во двор, зазвенели посудой в кухне, заварили чай, приготовили завтрак. Фрэнсис заставила себя сосредоточиться на всем, на каждом шипении и потрескивании бекона, каждом стуке бритвы о раковину. Она смирялась с этим, подстраивалась к новому для нее началу дня.

Она вспомнила про пятьдесят восемь шиллингов. Пока мистер Барбер собирался, она встала и тихо оделась. Он ушел из дома около восьми, к этому времени его жена уже вернулась в их спальню. Фрэнсис переждала пару минут, чтобы ее появление не показалось таким наглядным, потом открыла дверь и спустилась вниз. Она выгребла золу из плиты и разожгла огонь заново. Сходила во двор, вернулась в дом, поздоровалась с матерью, приготовила чай, сварила яйца. И все время, пока она хлопотала, ее голова была занята подсчетами. Как только они с матерью позавтракали и убрали со стола, она села за него со счетоводной книгой. В конце книги лежала кипа счетов, которые последние полгода неуклонно накапливались, она просмотрела их.

Мяснику и в рыбную лавку надо отдать сразу большие суммы. Прачечника, пекаря и торговца углем можно уболтать и заплатить им меньше. Налог за дом следовало уплатить еще несколько недель назад, наряду с квартальным счетом за газ; на этот раз счет пришел больше, чем обычно – он включал плату за плиту, счетчик, подключения и трубы, установленные наверху. Ну и еще кое-что надо было заплатить: за приготовления, сделанные к приезду Барберов, например, за лак и краску. Только через три или четыре месяца, - в августе или сентябре, не раньше, прикинула она, их рента обратится на семейном банковском счете в чистую прибыль.

Тем не менее, в августе или сентябре лучше, чем никогда, и Фрэнсис в приподнятом настроении отложила счетоводную книгу. Пришел человек от пекаря, следом за ним сын мясника: и на этот раз она купила хлеб и мясо так, как будто действительно имела на это право, а не скупала подпольно краденое. Мясо попалось из шеи ягненка, потом из него можно приготовить жаркое. Еда ее не очень-то интересовала – ни готовка, ни сам процесс поедания пищи, но во время войны у нее проявились скромные способности к кулинарии; ей нравилось решать практическую задачу: как из дешевого куска мяса приготовить несколько различных блюд. То же самое касалось и работы по дому, больше всего она предпочитала необычные занятия – почистить плиту или прутики для укрепления ковра на лестнице, - которые требовали планирования, стратегии, использования химических средств и специальных приспособлений.

Но, неизбежно, большинство ее хлопот были более приземленными. В доме было полно неудобных вещей, он изобиловал рейками для картин на стенах, лепниной, хитроумно устроенными плинтусами, которые практически ежедневно нужно было протирать от пыли. Мебель темного дерева тоже приходилось регулярно протирать. Ее отец питал слабость к «старой Англии», и, не совсем согласуясь со стилем самого особняка эпохи Регентства, в каждом свободном углу попадались стул или комод времен короля Якова. Пока отец был жив, эти разношерстные предметы были известны как «папина коллекция». Через год после его смерти Фрэнсис позвала оценщика, и все вещи оказались викторианской подделкой. Перекупщик, приобретший напольные часы, предложил ей три фунта за всё. Она была бы рада положить в карман деньги и сплавить проклятые вещи, но мать такая перспектива расстраивала.

- Подлинные они или нет, - сказала она, - но в них заключается сердце твоего отца.

- Скорее, в них заключается его глупость, - ответила Фрэнсис про себя.
Так что мебель осталась, и это означало, что ей приходилось несколько раз в неделю прыгать вокруг нее, словно краб, смахивая пыль с витых шатких ножек стола, спиралей и ромбовидных деталей грубых стульев.

Самую тяжелую домашнюю работу она оставляла на дни, когда была уверена, что матери не будет дома. Поскольку сегодня понедельник, у нее были грандиозные планы. По понедельникам мать с утра обсуждала приходские дела с местным викарием, и в ее отсутствие Фрэнсис могла «сделать» весь первый этаж.

Как только входная дверь закрылась, она закатала рукава, повязала фартук, покрыла косынкой волосы. Она начала со спальни матери, потом переместилась в гостиную, подмела, протерла пыль – казалось, нет ей конца. Откуда же она берется? Фрэнсис казалось, что ее порождает сам дом, как тело источает пот. Она выбивала, выбивала ковры и подушки, а пыль все равно возвращалась. В гостиной стоял китайский шкафчик со стеклянными, плотно прикрытыми дверцами, но предметы внутри все равно пылились, их нужно было протирать. Иногда ей очень хотелось переколотить все эти требующие такой кропотливой работы фарфоровые чашки и блюдца. Однажды в припадке сильного раздражения она отломила голову у одной из розовощеких стаффордширских фигурок: пришлось наспех приклеивать ее, и с тех пор она сидела немного криво.

Сегодня она не злилась. Она работала быстро и толково, с щеткой и тазиком переместилась из гостиной на верх лестницы и продвигалась вниз по ступеньке. Потом она налила в ведро воды, принесла коврик для коленей и начала мыть пол в холле. Пользовалась она только уксусом, мыло оставляло разводы на темной плитке. Сначала важно было влажной тряпкой удалить грязь, но самое главное – отжать тряпку и провести по полу одним гибким движением. Вот так! Как приятно смотреть на каждую сияющую плитку. Сияние исчезнет через пять минут, когда поверхность высохнет; все недолговечно, но куда важнее придать жизни яркости.

Бессмысленно копаться в старье. Она молода, недурна собой, здорова. А у нее – что у нее есть? Маленькие радости, вроде таких. Маленькие успехи на кухне. Сигарета в конце дня. Кино с матерью по средам. Регулярные поездки в город. Снова и снова повторяются приступы волнения, но они бывают у каждого.

Стремления, желания… В основном, физического характера, но над ней не довлели предрассудки прошлого века о том, как справляться с такого рода вещами. Вообще это удивительно, размышляла она, передвигая коврик и ведро и принимаясь за новый участок плитки. Поразительно, как легко можно уладить эту проблему, даже в середине дня, даже если мать дома – просто проскользнуть к себе в спальню на несколько случайных минут, может, в перерыве между чисткой пастернака или пока ждешь, когда поднимется тесто…

Движение на повороте лестницы заставило ее вновь приняться за работу. Она совсем забыла о своих постояльцах. Фрэнсис взглянула вверх и сквозь перила увидела миссис Барбер, неуверенно спускавшуюся вниз.

Она почувствовала, что покраснела, будто ее поймали на чем-то. Но миссис Барбер тоже вспыхнула. Хотя был уже одиннадцатый час, она до сих пор не сняла ночной рубашки, накинув поверх какой-то атласный халат в японском стиле – кимоно, так эта штука, наверное, называется, - на ее голых ногах красовались турецкие тапочки. В руках она несла полотенце и мешочек для туалетных принадлежностей. Поздоровавшись с Фрэнсис, она поправила примявшийся от сна локон и застенчиво сказала:

- Я бы хотела принять ванную.

- О, - сказала Фрэнсис. – Конечно.

- Если это несложно. Я заснула после того, как Лен ушел на работу, и…
Фрэнсис начала подниматься на ноги.

- Несложно. Мне надо будет разжечь для вас колонку. Мы с матерью обычно днем ее не разжигаем. Я должна была сказать вам об этом вчера. Можете перешагнуть? Вам придется перепрыгнуть. – Она передвинула ведро. – Вот тут сухое место.

Но миссис Барбер продолжила спускаться и вспыхнула еще сильнее: она с ужасом смотрела на косынку на голове Фрэнсис, на ее закатанные рукава, красные руки, коврик горничных у ног, все еще с вмятинами от коленей. Фрэнсис хорошо знала этот взгляд, он ей до смерти надоел, потому что она видела его сотни раз: на лицах соседей, торговцев, маминых друзей. Все они прошли сквозь самую страшную в истории человечества войну, но почему-то были не в состоянии справиться с зрелищем того, как дама благородных кровей делает черную работу.

- Помните, я говорила, что у нас нет помощников? Это чистая правда, вы теперь видите. Единственное, чему я говорю твердое нет – это стирке, но белье все равно доставляют на дом. Все остальное я делаю сама. Моль, штопки – да, я знаю весь профессиональный жаргон!

Миссис Барбер, наконец, начала улыбаться. Но потом, взглянув на грязный участок пола, она смутилась по-другому.

- Боюсь, мы с Леном вчера наделали ужасный беспорядок. Я не подумала.

- О, - сказала Фрэнсис, - эта плитка пачкается сама по себе. Как и все в этом доме.

- Я оденусь и помогу вам.

- И не вздумайте. У вас есть, где убираться – в своих комнатах. Если вы можете обойтись без горничной, то почему я не могу? Кроме того, вы будете поражены, увидев, какие чудеса я вытворяю со шваброй. Давайте я вам помогу.

Миссис Барбер теперь стояла на нижней ступеньке и явно не знала, куда наступить. Слегка замявшись, она приняла предложенную Фрэнсис руку, оперлась на нее и перепрыгнула на невымытую часть пола. При приземлении ее кимоно распахнулось, обнажая будоражащий намек на округлую, колышущуюся, свободную от оков плоть под ночной рубашкой.

Они вместе прошли через кухню в посудомойную. Там рядом с раковиной помещалась ванна, накрытая выцветшей деревянной крышкой, которую Фрэнсис использовала как сушилку. Заученным ловким движением она подняла крышку и прислонила к стене. Сама ванна была очень древней, ее несколько раз заново эмалировали, причем последний раз это делала сама Фрэнсис и переживала за результат; на днище проглядывало, сегодня особенно заметно, железо, отдаленно напоминая проказу. Колонка фирмы «Вулкан» тоже имела страшноватый вид – зеленоватый клепаный цилиндр на трех изогнутых ножках. Году этак в 70-м прошлого века она была высшим достижением производителя, но теперь выглядела как аппарат, на котором мог бы совершить полет на Луну какой-нибудь герой романа Жюль Верна.

- Боюсь, она слегка своенравна, - сказала Фрэнсис миссис Барбер, объясняя устройство. – Вы должны повернуть этот кран, но только не этот, иначе мы все взлетим на воздух. Пламя загорается вот здесь. – Она чиркнула спичкой. – Лучше в этот момент на него не смотреть. Мой отец опалил обе брови, когда один раз так сделал. Вот.

Пламя со свистом вспыхнуло. Колонка начала стучать и греметь. Фрэнсис нахмурилась, уперев руки в бока.

- Ну что за зверь. Простите, миссис Барбер. – Она оглядела комнату, каменную раковину, медный котел в углу, плитку, словно из морга, на стене. – Мне хочется, чтобы этот дом был более современным для вас.

Миссис Барбер покачала головой.

- Пожалуйста, не надо. - Она поправила еще один выбившийся локон. Фрэнсис заметила, что у нее проколоты уши – на мочке маленькая вмятина. – Дом мне нравится таким, какой он есть. Это ведь дом с историей, верно? Вещи… они ведь не всегда были современными. Если бы не так, в них не было бы никакой оригинальности.

И вот снова, подумалось Фрэнсис: эта приветливость, доброта, нотка деликатности. Она ответила со смехом:

- Ну, поскольку оригинальность проходит, я боюсь, что в этом доме слишком много хороших вещей. Но… - Она заговорила серьезнее. – Я рада, что вам здесь нравится. Очень рада. Мне тоже здесь нравится, но я склонна об этом забывать. Так, мы не должны допустить, чтобы колонка нагрелась, не пропустив через себя часть воды, иначе не станет ни дома, ни нас, и восхищаться будет некому и нечем. Сможете сами справиться? Если пламя погаснет, - к сожалению, это иногда случается, - зовите меня.

Миссис Барбер улыбнулась, показав свои белые аккуратные зубы.

- Непременно. Спасибо, мисс Рэй.

Фрэнсис оставила ее и вернулась к уборке. Дверь посудомойной закрылась, тихо защелкнувшись.

Но дверь между кухней и коридором осталась полуоткрытой, и Фрэнсис, подобрав тряпку, слышала, и очень отчетливо, как миссис Барбер готовится принять ванну: стук цепочки о ванну, сопровождаемый всплеском и звуком льющейся воды. Казалось, она лилась очень долго. Фрэнсис приврала, когда рассказывала, как они с матерью пользуются колонкой: включать ее часто было им не по карману, горячую воду они брали из котла в старомодной духовке. Они мылись, чаще всего, раз в неделю, нередко по очереди в одной воде. Если миссис Барбер захочет принимать такие ванны ежедневно, счет за газ вырастет вдвое.

Наконец, поток прекратился. Раздался всплеск воды и скрежет пяток, когда миссис Барбер вошла в ванну, затем более явственный «шлеп», когда она села в нее. Потом все стихло, тишину изредка нарушал гулкий стук капель из крана.
Как разошедшиеся в стороны полы кимоно, звуки будоражили; и тишина будоражила больше всего. Совсем недавно сидя за бюро, Фрэнсис думала о своих постояльцах в исключительно корыстном ключе – как своего рода о двух огромных шиллингах на ножках. Но теперь, размышляла она, снова надраивая плитку, вот значит, что такое жить с ними: эта странная, выставленная напоказ интимность, этот напряженный момент, когда единственная преградой между ней и обнаженной миссис Барбер – несколько футов кухонного пространства и тонкая дверь посудомоечной. Образ вспыхнул в голове: округлая плоть, алеющая от жара.

Она поправила коврик, схватила тряпку и изо всех сил стала натирать пол.

***

Когда мать вернулась домой к ланчу, на стенах прачечной все еще оставались капельки пара. Фрэнсис рассказала ей, что миссис Барбер принимала ванну. Мать была поражена.

- В десять часов? В халате? Ты уверена?

- Совершенно уверена. В атласном. Какая удача, что вы навещали викария, а не он нас, правда?

Мать побледнела, но промолчала.

Они съели ланч – цветную капусту под сыром – и вместе перебрались в гостиную.

Миссис Рэй делала заметки для приходского бюллетеня. Фрэнсис штопала белье, положив «Таймс» на ручку кресла. Какие там последние новости? Она неуклюже перевернула пачкающие краской страницы. Обычный унылый материал. Горацио Боттомли прибыл в Олд Бейли по делу о мошенничестве более чем на четверть миллиона фунтов. Член парламента вопрошал, когда же расправятся с торговцами кокаином. Французы стреляли в сирийцев, китайцы друг в друга, мирная конференция в Дублине ни к чему не привела, новые убийства в Белфасте... Но принц Уэльский весело проводит время на рыбалке в Японии, маркиза Карисбрук устраивает бал в честь "Друзей бедноты", так что все как обычно, подумала Фрэнсис. Она не любила "Таймс". Но у них не было денег на другие, менее консервативные газеты. И все равно чтение новостей повергало ее в удрученное состояние духа. В силу прихоти ее военной юности новости побуждали ее к деятельности: она писала письма, участвовала во всевозможных собраниях.

Теперь, казалось ей, мир становился настолько сложным, что его проблемы было не решить. Остался только хаос конфликтов и интересов, и все вместе наполняло ее лишь ощущением тщетности. Она отложила газету. Завтра она порвет ее на макулатуру и на растопку.

Хотя бы в доме царила тишина; он был похож на прежнего себя. До того сверху слышались глухой стук и скрежет, когда миссис Барбер двигала мебель, но теперь она, наверное, сидела в своей гостиной - чем она занималась? Надето ли на ней все еще кимоно? Фрэнсис почему-то надеялась, что да.

Чем бы она ни занималась, тишина продолжалась все время пятичасового чаепития. Она не подавала признаков жизни почти до шести часов, затем стала носиться, как будто бы в порыве лихорадочной уборки, потом начала греметь кастрюлями и тарелками в своей маленькой кухне. Полчаса спустя, готовя свой собственный ужин, Фрэнсис услышала скрежет засова передней двери, будто кто-то вошел в дом. Конечно, это мистер Барбер вернулся с работы. На этот раз он шаркал ногами по коврику точно как ее отец.

Он устало поднялся по лестнице, наверху заливисто зевнул, но пять минут спустя, убирая с кухонного стола картофельные очистки, Фрэнсис услышала, как он спускается назад. Его тапки проскрипели по коридорчику, потом послышалось: "Тук-тук, мисс Рэй". - Его лицо появилось в дверном проеме. - Не возражаете, если я пройду?

С гладко зачесанными для офиса волосами он выглядел старше, чем вчера.

Поперек лба у него алела полоса - должно быть, отпечаток котелка. Посетив туалет, он на секунду задержался во дворе, Фрэнсис видела его через кухонное окно: он решал, подойти ли заговорить с ее матерью, срезавшей чуть дальше в саду спаржу, или нет. Решив, что не стоит, он вернулся к дому, остановился, чтобы рассмотреть кирпичную кладку или оконные рамы, трещину и скол на пороге.

- Как поживаете, мисс Рэй? - спросил он, возвращаясь в кухню.

Фрэнсис поняла, что беседы не избежать. Но, пожалуй, надо узнать его получше.

- Я прекрасно, мистер Барбер. А вы? Как ваш день?

Он подергал свой жесткий воротничок работника Сити.

- О, обычное веселье.

- Трудности, вы имеете в виду?

- С таким начальником как я трудности каждый день. Уверен, вы знаете этот типаж: я тот малый, который задает вам сложить столбец цифр, и если они не сходятся так, как надо ему, он обвиняет вас! - Он поднял подбородок, чтобы почесать горло, не спуская с нее глаз. – К тому же выпускник частой школы. Они все такие, верно?

Почему он это сказал? Наверное, он уже догадался, что ее братья… Нет, конечно, он ничего не знал о ее братьях, напомнила она себе, хотя спал со своей женой в их бывшей комнате.

Она сказала, пытаясь подражать его тону:

- О, я слышала, их переоценивают. Кажется, вы говорили, что работаете в страховой конторе?

- Точно. Увы.

- А чем именно вы занимаетесь?

- Я? Я оценщик по страхованию жизни. Наши агенты отсылают заявления по всем правилам. Я переправляю их нашему медику и, в зависимости от его заключения, выношу вердикт на оплату застрахованной жизни: положительный, отрицательный или уклончивый.

- Положительный, отрицательный или уклончивый, - повторила она, пораженная этими словами. – Вы говорите как апостол Петр.

- Апостол Петр! – Он рассмеялся. – Мне нравится. Умно, мисс Рэй. Расскажу ребятам в «Перле».

Он отсмеялся, и она надеялась, что он уйдет. Но их краткий обмен репликами только подогрел его общительность: он бочком протиснулся в посудомойную и оперся о дверной косяк. Казалось, ему нравилось следить за работой Фрэнсис. Синий взгляд мистера Барбера скользнул по ней, и Фрэнсис почувствовала, что он разглядывает ее всю: ее фартук, ее кудрявящиеся от пара волосы, ее закатанные рукава, алые костяшки ее пальцев.

Она начала нарезать мяту для соуса. Он спросил, откуда мята, не из сада ли. Да, ответила она, и он дернул головой в сторону окна.

- Я видел его, когда выходил. Довольно большой, не так ли? Неужели вы с матушкой сами за всем ухаживаете?

- О, - ответила она, - для работы потяжелее мы приглашаем человека… Когда можем себе это позволить, - подумала она, - когда нужно. Сын викария косит для нас газон. А с остальным мы прекрасно управляемся сами.

Это была не совсем правда. Мать бросала все свои аристократические усилия на прополку и подрезание кустов. Фрэнсис и без того была занята, ей забот хватало, а садоводство представляло собой еще одну домашнюю работу, просто на отрытом воздухе. Как следствие, сад – прекрасный в дни ее отца – к лету зарастал, становился все более унылым и запущенным.

Мистер Барбер сказал:

- Я буду рад помочь вам с ним – только скажите. Я обычно помогал отцу по дому. Хотя он был вполовину не такой большой, как ваш. Даже в четверть. Но папаша выжимал из него все. Он даже выращивал огурцы в теплице. Красавцы, вот такой длины! – Он развел руки в стороны, показывая ей. – Вы когда-нибудь задумывались об огурцах, мисс Рэй?

- Ну…

- О том, чтобы их выращивать, я имею в виду?

В его словах крылась какая-то двусмысленность? Она с трудом в это верила. Но его глаза были такими же живыми, как и прошлым вечером, и в его манере крылось нечто, волновавшее ее. Такое чувство, что он подшучивает над ней, может, пытается заставить покраснеть.

Не отвечая, она отвернулась, чтобы достать уксус и сахар к мяте. Смешав в миске соус, она достала из духовки жаркое и попробовала ножом, готово ли мясо; она так долго стояла спиной к мистеру Барберу, что он, наконец, понял намек, и отлепился от дверного проема. Ей показалось, что, выходя из кухни, он улыбнулся. Когда он проходил по коридорчику, она услышала, как он начал насвистывать, довольно пронзительно. Легкомысленная мелодия, нечто из мюзик-холла – она не сразу узнала «Протяни руку, непослушный мальчик». Свист затихал по мере того, как мистер Барбер поднимался по лестнице, но несколько минут спустя Фрэнсис обнаружила, что сама насвистывает ту же мелодию. Она быстро осеклась, но он как будто оставил за собой стойкий душок: несмотря на все старания, дурацкая песенка крутилась у нее в голове весь вечер напролет.