Kati Sark
Хочется есть, пить, курить и трахаться. Но можно и не по порядку
Сад отпылавших губ
Глава 4.
Как все удачно получилось, с этим походом за провизией. Когда мы в него собрались я и не думал, что представится такая возможность, но не использовать её было бы глупо. Теперь предстояло интересное представление, как Белтрам будет выпутываться из этого. В принципе, ситуация была не такой уж критичной, как он себе там вообразил, но в лагере не было никого кто бы мог его успокоить на этот счет. Так что пусть помучается, а там видно будет. С этими мыслями было очень приятно засыпать в ту ночь.
Наутро мои ожидания оправдались по полной программе. Белтрам был бледен, глаза воспалены. Он явно не сомкнул глаз этой ночью. А уж, каким взглядом он меня одарил, сказка, там было столько ненависти. Люблю, когда на меня так смотрят, сколько эмоций и все настоящие. Если бы я был вампиром вместо крови, то питался б вот таким взглядами.
Это было, конечно, слабостью, но в то утро я еще раза три попался ему на глаза, с радостью замечая, как тяжелеет его взгляд. Похоже, он был уже на грани и ещё одной драки нам будет точно не миновать. К обеду его терпение лопнуло, я как стоял перед кухней, когда почувствовал, что кто-то резко схватил меня за локоть и тащит за палатку.
Как и ожидалось, он просто взбешен:
- Слушай, чего ты от меня хочешь? Здесь у меня ничего нет, но я могу послать за этим домой. Что тебе нужно, деньги? Не вопрос, сколько ты хочешь за подтверждение моих слов.
- Мне от тебя ничего не нужно. За кого ты меня принимаешь, предлагаешь солгать за деньги! И меня ещё все считают последней сволочью!
- А что разве это не так! Ты же сам меня послал за этим чертовыми лекарствами и мешок приказа бросить.
Я тебе не приказывал. С этим мешком ты бы не спас свою глупую глумливую задницу. Я посоветовал тебе его бросить. Ты бросил. С тебя за это спросили. Я –то тут причем?
- Да ты мне мстишь просто, - с перекошенным от злобы лицом прошипел Белтрам. Но тут нам помешали. Откуда-то подошел Лукас и обратился прямо к Белтраму.
- Эй, Хавьер, там ребята принесли письма, кажется, тебе что-то есть.
Мы оба тут же прекратили перебранку.
С Белтрама в мгновение спала злость, он как-то весь встряхнулся и пошел к штабу. Письма были у нас редкостью, доставлялись-то они не обычной почтой, а всякими окольными путями, через третьи руки, с подставными адресами. Мы забирали их в условленном месте, куда их приносили верные крестьяне, и это случалось не чаще раза в 2-3 месяца. Да и писем было крайне мало. Писали в основном из городов, а городских у нас было немного. Разве что этот придурок да еще парочка штабных. Нет, этот Белтрам в самом деле придурок, я не так уж его и ненавидел, просто мы с ним посчитались и я думал, что это справедливо. В конце концов, меня тоже много раз кидали, но я пока жив, не умер. И он переживет. Тем более что в планах у меня пока не было на него доносить. Пусть сам выпутывается, как знает, а я не помогать, не мешать не стану.
И все-таки письма…Я с надеждой посмотрел на Лукаса.
- А мне ничего нет?
Он коротко мотнул головой и пошел куда-то по своим делам. Все ясно. Смешно надеяться. Он больше не напишет. Никогда.
И тут я вспомнил, что еще со вчерашнего дня не смог найти его фотографию, единственную, что была у меня. Мысль о потере нагоняла на меня панику. Да где мог я ее потерять? Всегда носил во внутреннем кармане пиджака, пиджак снимал только вечером, да и то всегда проверяла, на месте ли она…Вдруг меня осенило – вчера я купался в ручье в горах! И этот недоделанный утянул мою одежду? Так, может, он вытащил? Или обронил? Да ан кой хрен она ему, думал я в волнении, уже рыская по лагерю в поисках Белтрама. Нашел его сидящим возле общего сейчас погасшего костра. Днем здесь обычно никого не бывало. Он сидел на бревнышке и уткнулся в свое письмо. Счастливый же, черт.
Я зачем-то сел рядом, он не обращал на меня внимания, пока не дочитал письмо до конца. Затем бережно свернул его, положил во внутренний карман, как большую ценность, а не просто клочок бумаги с несколькими строчками из дома. Лицо у него было счастливое, взгляд какой-то мягкий и затуманенный, стало сразу ясно, что письмо не от родителей, а от девушки и девушки любимой. Когда-то и у меня был такой взгляд, но эти воспоминания не разбудили во мне злости или зависти, напротив чужое счастье смягчило меня где-то глубоко внутри . Как можно непринужденнее спросил:
- Хорошие известия?- Как будто не было между нами всех этих ссор.
Улыбнувшись ещё шире, он ответил:
- Да, Химена пишет, что скучает по мне. Точнее она ругается, но эти слова для меня дороже, самых горячих признаний. Ведь значит ей не все равно, она боится за меня, просто не может нормально это сказать. Но я то прекрасно её знаю, так что эти слова никого не обманут.
- Счастливый ты!
- А тебе разве никто не пишет
- Не кому больше писать
Как, а тот…- выпалил он и вдруг осекся. Я, кажется, никогда в жизни еще так не краснел. Только бы он не заметил. И поспешил перевести на другое:
- Что-то ты мирно со мной бедуешь, двадцать минут назад готов был на клочки порвать.
Он пожал плечами и опять уткнулся в свое письмо, спросив без интереса:
- А ты чего, тоже решил сменить гнев на милость?
- Я спросить тебя пришел. У меня вчера ничего из карманов не выпадало, когда я купаться пошел?
Он поднял голову и изумленно уставился на меня. Светлые глаза, глаза без дна, голубые, и загнутые ресницы, бледные, нет, не похож он на южанина. Какой из-за этого странный взгляд, слишком прямой и открытый, в нем увязаешь. Я опять стал краснеть. Он что-то соображал, я видел это по его лицу, вот стервец, подумал и словно бы равнодушно спросил:
- А что, что-то пропало?
- Ничего не пропало, - сказал я, потеряв терпение, встал и пошел к себе.
Всю ночь я проворочался сбоку на бок в грызущей и сосущей тоске. Потеря фотографии была катастрофой. Глядя на его изображение, я мог хоть как-то успокоиться и как-то жить. А теперь что? Ни писем, ни изображений, ни предметов, только моя память, зыбкая и слабая, уже сейчас начавшая упускать из виду многие детали, и если б я не вел дневника, все пропало, все кануло бы. Я думал, где достать новый снимок, у кого, у каких знакомых просить в Севилье, как дать им знать, как объяснить, зачем мне он нужен. Не росить же у него самого, в самом деле. Потому что он откажет. Я бы уверен. Он даже привета мне ни разу не передал через знакомых, что уж говорить о…
Утром я еле встал, чувствуя себя совсем больным и разбитым. Педро увидел меня у кухни попросил сходить к «журналисту» - предупредить, что его хотят видеть в штабе. Я долго колотил по хлипкой палатке и звал Белтрама, прежде чем заглянул внутрь и убедилсЯ, что раз он не отзываетсЯ, то его, судя по всему, нет. Куда-то умотал с утра на радостях. Хотя было странно, что он не разбирал постель. Не спал всю ночь, что ли? А сверху на спальнике валялся конверт с его вчерашним письмом. Любопытство взяло верх, и я, осторожно, как воришка, взял конверт за уголок и поднес к глазам. Севильский штемпель и мадридский, ровный округлый почерк, типично женский, и имя! У меня глаза на лоб полезли! Химена Кортес! Воистину говорят, что мир тесен. Поверить в это было невозможно. Эта девчонка когда-то была влюблена в меня до безумия. И я в нее, по крайней мере, мне так казалось, в 16-то лет! И вот теперь она с Белтрамом! У меня подрагивали руки, я уже готов был плюнуть на условности и прочитать письмо, как вдруг услышал снаружи, как кто-то окликнул Белтрама и он громко отозвался. Он возвращался. Я положил письмо на место и торопливо выбрался из палатки, столкнувшись с ним нос к носу. Мы оздоровались.
- Я хотел тебя позвать в штаб, а тебя не оказалось дома, - сказал я. Вид у него был помятый – в самом деле не ложился?
- Я знаю, мне уже сказали, - ответил он, и, пряча глаза, сунул мне в руку картонку с наклеенной на нее фотографией Сальвадора. Видимо, вид у меня был совсем ошалевший, и Белтрам прибавил:
- Это твое. Ты уронил тогда…- и согнулся, чтобы войти в палатку. Я развернулся к нему, все еще не веря своим пальцам, сжимающим потерянное и вновь обретенное для меня сокровище, и спросил:
- так это что, все время было у тебя?
- Нет, - он помотал головой. – Ты в гроте его уронил вчера.
Сказать, что я был удивлен, не сказать ничего:
- Ты, что за ней в тот грот ходил, ночью?
- Да, представляешь, я даже не сильно заблудился. Вот только в кустарник попал.
Судя по его одежде кустарник там был размером с хорошую рощу, да и на лице виднелось пару красных следов.

- Я не знаю, как тебя благодарить за это?
- Пустяки, друзья так делают!- и он протянул мне руку. Что оставалось делать.
- А мы уже друзья?- я все же решил уточнить.
- Почему бы и нет, или ты против? Мне казалось, за последние время произошло столько, что мы можем быть либо друзьями, либо врагами. Первый вариант мне не очень нравится, надоело быть здесь одному. И потом врагов у нас среди фашистов хватает. Так что мой выбор очевиден.
Надо было что-то отвечать, в моих планах совсем не было такого пункта. Зачем, в такое время, когда нет никакой стабильности, обзаводится близким человеком, это лишний риск.
Можно подумать, ты и в мирное время тонул в друзьях, тут же прокомментировал внутренний голос. Ладно, кому я вру! Тот с кем бы я хотел, что бы у нас хоть что-то было, а в последнее время я был согласен и на роль друга, уже в прошлом. А в настоящем мне перелагает дружбу вот этот товарищ, причем предлагает искренне.
- Я, конечно, только за.
- Вот и хорошо,- казалось, он даже не заметил моих раздумий по этому поводу.
Надо заканчивать с этой трогательной сценой:
- А тебе не надо к начальству?
- Точно, совсем забыл, интересно, что им от меня надо
- Поверь мне ничего хорошего.
- Это верно, начальство везде одно и тоже.
Определенно, мы достигали нового уровня взаимопонимания. Как его разобрало спросить:
- Федерико, ты извини, если что. Но ты того человека на фотографии имел в виду , когда сказал, что тебе больше не кому писать.
Я улыбнулся:
- А ты любопытный. Когда-нибудь я тебе расскажу, - и заметив, огонек в его глазах, добавил - Не сейчас.
Он кивнул, видимо, смутившись того, что я назвал его любопытным, и пошел к штабу.
С этих пор мы начали общаться теснее. У Хавьера была приятная черта – он никогда не навязывался, и порой, видя что я не в настроении и не расположен общаться, быстро ретировался. Он безошибочно угадывал мое настроение, и, остановив меня посреди лагеря и попросив закурить, завязывал разговор, если видел, что я в добром духе, и отходил, разгадав что-то на моем хмуром лице. К последнему разговору о фотографии мы больше не возвращались, он, раз оговоренный, не решался более ни о чем спрашивать. Наша так называемая дружба сводилась к перебрасыванию фразами во время приема пищи или перекура да и к тому, что во время вылазок и рейдов мы старались держаться вместе. Мне нравилась и его неособенная болтливость, он мог молчать часами, выносливость – он не жаловался ни на что никогда, не встревал в споры и трения между товарищами. Я даже думал, что зря поначалу на него ополчился. Нормальный парень. Просто поначалу не вписался в наш круг.
Через три месяца, когда в горах выпал снег и по ночам стало так холодно, что мы с трудом засыпали, натянув на себя все возможные теплые вещи, и разводили перед палатками костры, смотреть за которыми назначали дежурных. В одну из ночей сидеть пришлось мне. Я, набросив на плечи одеяло и поеживаясь, сидел возле костра, никак не находя удобного положения – ближе к пламени было нестерпимо жарко, чуть подальше – нестерпимо холодно. Чертыхаясь и пересаживаясь на своем импровизированном стуле – плахе от бревна, я чувствовал, как затекло тело и страшно хочется спать. Из темноты выступила чья-то фигура – надо же, Белтрама принесло.
- А я думал, кто тут, а это ты, - сказал он.
Я был не слишком доволен – разговаривать не хотелось, слишком холодно.
- А ты что не спишь? – все-таки спросил я не очень довольным тоном.
- Попробуй заснуть в такую холодрыгу, - сказал он, присев на корточки ближе к огню. Я нехотя подвинулся на своей плахе:
- Падай.
Он присел рядом, стараясь ненароком меня не коснуться. Какой деликатный. Что приперся тогда.
- Голодный? – спросил он меня, доставая откуда-то лепешку. Я помотал головой. Он пожал плечами и откусил от нее кусочек. Я посмотрел на него сбоку, на его профиль, моргающие ресницы, движущиеся челюстные мышцы. Такой молчаливый и ненавязчивый, на самом деле под меня подстраивается. Эта мысль вселила в меня дерзость, я захотел удивить его, ошарашить, чтобы с него вмиг слетело все это его показное спокойствие. А чем его можно удивить? Окончательно разбушевавшиеся дерзко бесы подсказали мне чем. Я без всякого перехода выпалил:
- Хавьер, помнишь, ты меня когда-то спрашивал про фотографию – ну, про ту, за который ты ходил в горы?
ОН замер, даже жевать перестал:
- Ну да, а что?
- Ты спрашивал про нее…Хотел узнать, не тот ли человек, что на ней изображен… не про него ли я сказал, что мне некому писать?
Он изумленно смотрел на меня – видимо, не мог решить, какая меня муха укусила.
- Так хотел или нет?
- Ну хотел…- начал мямлить он.
- Тогда слушай, раз сам хотел.
У меня был вариант рассказать ему правду или поведать сочиненную тут же сказочку о моей несчастной любви и поруганной молодости. Самое лучшее, конечно, это золотая середина, добавим в суровую реальность пару ноток романтизма:
- Тот, человек, как ты уже понял очень мне дорог. Мы познакомились случайно. Никогда бы не подумал, к чему может привести мимолетное знакомство. Помнится, я даже не обратил на него внимания, так обычный человек в толпе таких же молодых людей, веселящихся в субботу вечером. Все самое интересно началось несколько позже.
И тут небо над деревней, лежащей под нами в долине, озарилось вспышкой сигнальной ракеты. Это был знак о том, что очередной рубеж сдан, а значит, нам больше нельзя здесь оставаться. Лагерь мгновенно ожил, но паники не было, каждый знал, что делать. В такой ситуации было не до откровений. Предполагалась, что мы должны двигаться на север, если случится что-то подобное. Все кто был в лагере, разделились на три потока. Один, в основном местные жители, предпочли вернуться домой и быть с семьями. Люди во втором хотели присоединиться к только, что созданному Народному фронту(с 16 октября). А в третий входил разношерстный сброд. Стоит ли говорить, что я оказался в третьем. Какое-то время мы должны были идти все вместе. А точнее до первого перевала. От которого, как в сказке вели три дороги. Мне удалось даже не вздрогнуть, когда в темноте. Рядом со мной раздался голос Хавьера:
- И что мы теперь будем делать?- меня аж передернуло от этого вопроса, особенно от «мы», ах мы же друзья, как я забыл об этом. Так и знал, что появятся проблемы с этой дружбой и вот она, первая. Не уж то он думает, что я так и буду таскать его с собой всю войну. Теперь уже было понятно- война будет долгой и тяжелой, и сомневаться в это мог только дурак:
- Что ты будешь делать я, конечно, не знаю. У тебя есть прекрасный вариант вернуться в Мадрид к своим читателям и Химене.
- А ты? – быстро переспросил он, - присоединишься к народному фронту?
Об этом я пока не думал и ответил:
- Мне бы до города под контролем республики добраться, а там видно будет.
Казалось, Хавьер был разочарован моими слова, а чего он ждал. Как выяснилось, ждал он следующего:
- странно, я был уверен. Что мы с тобой присоединимся к правительственным войскам.
- И что мы там будем делать,- он посмотрел на меня как на умалишенного и не слыша больше возражений с моей стороны, начал расписывать наше героическое будущее, добытое им с помощью ручки и фотоаппарата. Мне же доставалась роль бравого война.
Если честно, в тот момент мне было все равно, что будет со мной дальше. Важно было только настоящее и такие вопросы, как хватит ли нам провизии и скоро ли привал?

@темы: Мы с коллегой именно этим занимаемся в рабочее время, И слеш, и треш, ориджиналы