Kati Sark
Хочется есть, пить, курить и трахаться. Но можно и не по порядку
Сад отпылавших губ
Глава 3.
Мне не нравилось здесь, и с каждым днем душа бунтовала все сильнее, и было все более и более тошно просыпаться по утрам. Меня угнетала сама атмосфера военного лагеря, с ее дисциплиной, милитаризмом, стадностью. Мне не нравились люди, лица, - простые крестьяне, у которых ни тени мысли не мелькало в выраженье их, может быть, они твердо знали, зачем они здесь, а я пожалел, что ввязался в подобную авантюру. Я от своего привычного берега отстал, а к другому не пристал. Меня сторонились – я это видел, показное радушие выказывал только их командир, которого все зовут Пепе, да и то как к гостю. Залетному, случайному человеку. И каждое утро, просыпаясь и с ужасом и тоской понимая, что я не дома, я думал – зачем я здесь? Что я забыл в этом глухом урочище, зажатом между горными хребтами? Мне надо выполнить задание редакции? Да срок его давности давно истек. Меня посылали писать о мирной жизни Юга, а я попал в самое пекло. И кого тут воодушевит моя писанина, думал я, выбираясь из маленькой палатки, в которой по ночам страшно мерз, а днем изнемогал от жары и глядя на причудливо изогнутые горные хребты, чернеющие лысыми вершинами, между которыми в урочище был зажат лагерь, не этих же крестьян. И не жителей Севильи, и тем более не Мадрид. Было бы больше пользы, если бы я сражался и убивал фашистов, а у меня до сих пор не было оружия – сам его я не добыл, Пепе его мне не дал, предпочитая не пускать меня больше ни в какие переделки. Хотя я лучше бы ходил в разведку и на вылазки. В тот раз, когда я ходил с Ортегой, я не очень-то и испугался. Я и так чувствовал себя здесь прижатым к стенке, прежняя жизнь забывалась, казалось, не было ее и не будет никогда больше, и в таких условиях доведенного до крайности человека трудно было чем-либо испугать. Даже смертью. Мать, сестры, Химена – они вспомнилась, но воспоминания эти меня мало трогали. От матери мне передали каким-то чудом только короткую записочку, в которой она писала, что с ней и сестрами все хорошо, и была так полна тревоги за меня, что я на секунду даже дрогнул. Но потом опять забылся. Химена стала таким же абстрактным понятием, как Бог. Будто не я, а кто-то другой спал с ней, проводил кучу времени, был влюблен. Расстояние и экстремальные условия жизни все отдаляли, обезличивали, выставляли в холодном рассудочном свете все события моей жизни. Все казалось мелким и неважным. И я не испугался бы пойти в настоящий бой, как наверное, не бояться все эти крестьянские парни с простыми замкнутыми лицами. Как не боится Ортега. Я часто про него думал. На мой профессиональный взгляд, он был самым интересным человеком в этом лагере. Первый раз, когда я его случайно увидел и попросил закурить, я услышал его имя – Федерико – и изумился. Такое распространенное имя, но у меня не было ни одного знакомого, которого бы звали Федерико. А учитывая мое почитание Лорки, совпадение показалось таким интересным, что я даже улыбнулся тогда. Потом я удивился его манере говорить – совершенно чистая речь, без всяких акцентов, диалектных словечек и говорков южан, - речь образованного человека. Он один тут так разговаривал. Он ругался крепкими словами, но изменить общей картины это не могло. И он не был прост, как остальные, за внешней его ровностью и непоколебимой уверенностью в себе таилось что-то иное, но что – я понять не мог. Как тогда, когда я пришел, страшно злой, из нашего дурацкого разведрейда, и направился прямо к нему, чтобы свернуть ему шею, выколотить из него это чувство мнимого превосходства, эту всезнающесть, наплевательство, ударил его без прелюдий по лицу и увидел какое-то смятение и растерянность в его темных глазах. Лишь на секунду – он быстро пришел в себя. И после той драки и явно фальшивого извинения он меня избегал. Почти не здоровался. Чаще всего просто в упор смотрел своими темно-карими глазами, а потом отворачивался. А мне почему-то хотелось узнать его поближе, может быть, потому, что я немного завидовал тому, что его все любят и уважают, что все у него выходит так ловко – бежит ли он, чистит ли оружие, пишет ли паны операций. Среднего роста, довольно худощавый, скорее круглолицый, смуглый, он, в отличие от меня, выглядел настоящим южанином. Мне хотелось о многом расспросить его – откуда он родом, как попал сюда, где учился, ведь он был единственным интересным мне здесь человеком. Я считал его своей ровней, даже не смотря на то, что он разбил мне рожу.
Через три недели после нашего памятного побоища Пепе с большим отрядом ушел отбивать деревню в 40 километрах к западу от нас. Лагерь опустел, в нем., кроме меня, осталась только Мария, кухарка, несколько бойцов охранения, я и старший над нами – Ортега.
Делать было нечего, так что я решил разобрать свои записи. Их накопилось достаточно много. Здесь были и отчеты событий за день, наиболее важные из них удавалось отправлять в Мадрид раз в неделю, не Бог весть какая оперативность, но все же. Один раз мне даже пришел ответ, что эти отчеты пользуются огромной популярностью и они ждут ещё. Конечно, описывая события приходилось быть осторожным, чтобы не выдать местоположение нашего лагеря. Но гораздо больше мне нравилось разбирать клочки бумаги, на которых я записывал разговоры у костра или короткие интервью партизан. Теперь надо было это все привести в стройную систему. Может в редакции согласятся напечатать и такое. Работа так увлекла меня, что я не сразу понял, что за спиной кто-то есть. Просто у моих ног выросла тень. Я запрокинул голову и увидел, что прямо надо мной склонился Ортега и с увлечение читал какую-то бумажку, лежащую на моем колене.
- Интересно, - как я не старался в моем голосе слышится враждебность, но кажется он её не замечает, потому что улыбается и без приглашения садится рядом.
- Конечно, интересно. Ты постоянно пишешь. Ребята уже заключают пари и даже хотели выкрасть часть записок, пока Хосе не принес газету с твоей статьей. Было интересно читать о нас. Так что можешь быть спокоен, никто не покусится на твой труд. Более того, они гордятся, что у нашего отряда есть свой журналист, у других такого нет.
Все это он сказал единым духом, не дав мне и слова вставить и схватив очередной листок, принялся читать. Странно никогда не думал, как ко мне относятся в отряде, а оказалось, что гордятся. И какой я журналист после этого, нахожусь с людьми почти месяц, а так до конца и не понял. Они казались мне грубыми и невежественными, да, в принципе они и были таким, но никогда у меня ещё не было таких преданных читателей. И похоже один из них сидел рядом со мной.
Я покосился на него сбоку, но когда он вскинул на меня глаза, почему-то отвел взгляд. Смотреть прямо в его глаза я почему-то не мог. Уж очень они были у него насмешливые и загадочные. И, чтобы не выдать себя, я брякнул первое, о чем подумалось:
- Перестал дуться?
- А я и не дулся, - невозмутимо сказал он. Мы сидели, соприкоснувшись плечами, но он и не думал отодвигаться. – Некогда было.
- Что некогда? Мы с тобой не друзья, - ответил я, нагнувшись и так будто ненароком отстранившись от него. Одни чудики в этом отряде.
- А ты бы хотел подружиться со мной?
Вопрос меня несказанно удивил:
- Я? Зачем? Мне и одному неплохо. А у тебя и так тут куча друзей
- Ну, куча – не куча, а поговорить толком и не с кем. А ты не дурак, хотя и…- он не договорил и улыбнулся. У него был невероятно красивый изгиб губ, а лицо, когда он улыбался, совершенно преображалось. Мужскую красоту я замечал, но, в отличие от женской, она мня никогда не трогала, сейчас же почти против воли мне не хотелось отрывать от Федерико глаз.
- Чего уставился? – спросил он каким-то особым тоном.
Я отвернулся:
- Что «хотя и…»?
- Хотя и немного струсил тогда, в разведке, - быстро договорил он, пожав плечами. Жест этот значил, наверное – не знаю уж, как тебя угораздило.
- Я не струсил, - заспорил было я, обижаясь, но он прервал меня, сказав, что не хочет начинать все снова. Мы проговорили весь вечер, не замечая времени. Я вышел совершенно покоренным его обаянием. Он казался таким простым, таким милым, добрым малым, что я даже думал, что зря на него ополчился, не зная его.
Ортега рассказал, что он родился и вырос здесь, на Юге. Но затем поехал учиться в Мадрид и четыре года, назад получил диплом инженера. Забавно!. Оказывается, мы ходили в одни и те же места в столице и вполне могли пересекаться. Но он был из другой среды, у меня никогда ещё не было друзей или знакомых с техническим образованием. Я вращался, если можно так сказать, в полубогемной среде, где основной контингент составляли люди творческих профессий, студенты и богатые бездельники.
Но потом он вернулся на юг, ему предложили работу на строительстве плотины. Хотя, мне показалось, причина была не только в новой должности и будущих перспективах. Его глаза как-то странно блеснули, когда он упомянул о переезде. Но расспрашивать более подробно, я не счел уместным. Не хотелось нарушить перемирие, которое установилось между нами.
Но этот вопрос я не мог не задать:
- А как ты очутился в этом отряде. Я, понятно, здесь по заданию редакции. А ты почему? Извини меня, конечно, но не очень ты похож на пламенного борца за республику.
Я боялся, что он вспылит, но вместо этого рассмеялся:
- Значит, местные сплетники тебя уже просветили на счет меня.
- Нет, совсем нет, - для убедительности я даже замотал головой, - чтобы понять это, поверь, мне не понадобилось никого расспрашивать, у тебя это на лице написано.
Ортега как-то странно ухмыльнулся после моих слов, и мне даже показалось, что он чуть придвинулся ко мне. Но мало ли что может померещиться в отсветах костра
- А ты, значит, умеешь читать по лицам?
Мне часто задавали этот вопрос:
- Конечно, я же журналист и это необходимо, чтобы влезать людям в душу, как ты понимаешь, они не всегда хотят говорить, или говорить правду.
- И что же ты успел прочесть обо мне, - казалось, он был заинтересован моим мнением о себе, - Никогда не подумал бы, что так прост и очевиден.
Ты как раз непрост. Я думаю, ты гораздо замкнутее и сложнее, чем хочешь показаться, - сказал я.
-А ты наоборот, мечешься и этого не может скрыть твоя показная суровость, - парировал он.
Я хмыкнул в сторону. А ведь он прав. Потом спросил:
- Так почему же ты здесь оказался?
- А ты почему?
- Вопрос на вопрос? Я – случайно, в командировку приехал.
- В командировку – да, но ведь тебя никто не заставлял сюда переться. Отсиделся бы в Севилье. А потом, глядишь, и до МАдрида тишком бы добрался. Ведь у тебя там наверняка девушка? – он изогнул губы в усмешке.
- Девушка, и что с того?
- Пишет тебе, наверное, страдает, скучает ? – так же гнусным издевательским тоном тянул он.
Мне это не понравилось.
- Слушай, что за подколки? Я же тебя про твою девушку не спрашиваю! – возмутился я.
Вот так наш разговор снова превратился в словесную перепалку, а ведь все было так хорошо и спокойно.
- Правильно, что не спрашиваешь. Её нет, как не трудно догадаться. А точнее нет постоянной. Зачем это столько хлопот приносит: водить её куда-то надо, слушать разговоры тоже и терпеть все капризы. И ради чего такие мучения! Всего и получишь в ответ, что быстрый перепих, а потом замучаешься высчитывать, залетела она или нет. Так что лучше иметь девушку на час или вечер.
Меня покоробили его слова, в этом было простое использование другого человека без намеков на чувства. Я попытался возразить, не поняв сразу, что это будет моей роковой ошибкой:
- Я много раз слышал такое, обычно так считают те, кого бросила девушка или кому изменила, стоило раз обжечься и вот они уже теряют веру в отношения. Но у нас все не так, с Хименой.
- А как же?- казалось, ответ на этот вопрос искренне интересует Федерико, и я беды, не чуя, клюнул на эту удочку. Следующие полчаса были заняты моим рассказом, а точнее хвалебной одой Химене. Я и сам не знаю, зачем мне было все так приукрашивать. Но стоило мне посмотреть на моего собеседника, а точнее слушателя, как я уже не мог остановиться. После его презрительных слов о девушках и отношениях, мне так хотелось его уязвить и показать этой бесчувственной сволочи, что он не прав и так сильно ошибается.
Наконец, ему это надоело и он прервал меня вопросом, который разом перечеркнул всю мою речь:
- Хавьер, если у вас все так замечательно, как ты говоришь, то почему ты сбежал от своей ненаглядной? Или она была не так хороша, как ты описываешь?
Я не знал, что на это ответить, а он продолжал:
- Зачем ты врешь мне, а точнее себе, что у вас идеальные отношения?
- Я не вру, - сказал я. Это было последней попыткой защититься.
Он рассмеялся.
- Идеальных отношений с женщиной не может быть, запомни. Слишком по-разному мы с ними смотрим на мир. Нам не понять их, а им нас.
- И что теперь, быть всю жизнь одиноким? – спросил я, хотя сам одиночеством особенно никогда не тяготился.
- Почему же одиноким? – он опять усмехнулся, еще загадочнее. Его глаза пристально и насмешливо смотрели на меня, и этот взгляд меня смутил. – Есть много вариантов.
Я не совсем понял, что он имел ввиду, но смутился до крайности.
- А ты-то почему здесь? Ты так и не ответил – я опять задал этот вопрос, чтобы не молчать.
- Я здесь вырос. Это мой долг, - Федерико сразу посерьезнел.
- Понятно, - кивнул я.
- Ничего тебе не может быть понятно, Белтрам, - вздохнул и встал он. – Я хотел завтра взять тебя с собой за продовольствием. Пойдешь?
- Да, да, конечно, чем сидеть тут, я лучше пойду с тобой, - поспешно согласился я. Действительно, сидеть в лагере было уже невыносимо.
- Тогда в 3 часа будь готов, я зайду за тобой, - сказал Федерико и пошел в сторону штаба.
До рассвета мы, как и условились, вышли из лагеря, взяв мешки, деньги и оружие – к моему удивлению, Ортега дал мне револьвер. Шли по той же дороге, которая недавно стала причиной нашей ссоры, вспоминая, как плутал тут ночью, я вздрагивал и усмехался. Мы по-прежнему по большей части молчали, Ортега много курил, широко шагая и держа одну руку в кармане. «Перед кем рисуется?» - хмыкнул я про себя, позавидовав тому, что он сложен лучше меня, крепче, а я как-то весь длиннее и худощавее, хотя разницы в росте у нас почти не было. Мы пошли в одну из надежных деревень, вместе, Ортега больше не заикался о разделении, и купили муки, мяса и крупы у верного крестьянина, торговавшего с партизанами из своих запасов. Правда, Ортега называл его мошенником и говорил, что он так же ловко сторговывается с фашистами, но доказательств не было, и мы, нагрузив свои мешки, двинулись в обратный путь.
Мы прошли уже километра 3 от деревни и стали подниматься в горы, когда вдруг сзади услышали шум и крики: «Стоять!» Ортега, даже не обернувшись, сразу дал крюк влево, через кустарник, грязно ругаясь и поминая недобрым словом крестьянина. Я побежал за ним. В спину нам начали стрелять. Мне стало страшно. Какой-то липкий ужас, когда ты бежишь в полный рост как огромная мишень, а по тебе сзади стреляют, как в тире. Мешок и без того тяжелый, страшно давил на плечи, и я стал катастрофически отставать от Федерико. Ему с поклажей тоже было неудобно, он не мог даже снять винтовку с плеча и начать стрелять. Часто оборачиваясь и видя, насколько я отстал, он заорал: «брось мешок!» Я пытался возразить, но выстрелы сзади становились все чаще и ближе, и с сожалением и облегчением я бросил свой мешок в кусты. Ортега закричал, чтобы я помог ему тащить его, и мы, держа тару за углы, стали петлять в разные стороны, как зайцы. Я уже совершенно не понимал, в каком направлении мы движемся, только слышал, что выстрелы и крики стали уходить куда-то влево и звучали все глуше. Мы, полумертвые от усталости, вышли к небольшому горному ущелью, по дну которого протекал ручей. В скале был прикрытый кустарниками грот.
- Это наш тайник, надежное место, - еле промолвил задыхающийся ортега, бросая мешок на землю.
Я тоже сел, с трудом переводя дыхание.
- Жаль, что тот мешок пришлось бросить, - сказал я.
Он махнул рукой
- Ерунда. Жизнь дороже, – и стал раздеваться – стащил с себя видавший виды серый пиджак, схватился за ворот рубахи и потянул ее через голову. Я поспешно отвел глаза от его голой смуглой груди и удивленно спросил: «Ты чего?»
- Хочу искупаться, хотя тут вода и зверски холодная. А ты пока можешь в гроте разжечь костер. Придется тут заночевать, чтобы все улеглось, - добавил он, уже стягивая брюки. Вместе с бельем. Видимо, он меня совершенно не стеснялся. А я бы ни за что не разделся перед малознакомым человеком. Я краем глаза опять отметил с ноткой зависти, что он выглядит крепче и сильней меня, встал, взял мешок, из-за неожиданного чувства благодарности за спасение подобрал одежду Федерико. Из пиджака выпала фотографическая карточка какого-то молодого мужчины. Я подобрал и ее. Зайдя в грот, я бросил нашу поклажу, положил одежду Федерико в одну кучу и сверху фотографию. Мельком бросив на нее взгляд, я заметил, что изображенный на ней молодой человек обладал тонкими чертами лица и грустным взором. Машинально перевернув картонку, на которую наклеен был снимок, я прочел сзади надпись, сделанную чуть расплывшимися фиолетовыми чернилами: «Моему любимому Федерико на память о Сальвадоре». Меня опалило жаром, пальцы задрожали от предчувствия какой-то догадки. Я постарался убедить себя, что это брат Ортеги родственник или…хороший друг, правда, действительно хороший друг, но я-то никогда не писал своим друзьям, обращаясь к ним «Любимый». В висках стучало. Я слышал, конечно, о том, по какой причине мужчины могут писать друг другу подобное, но никогда об этом не задумывался и теперь тем более не мог поверить, что Ортега…Такой уверенный в себе и непробиваемый в своей уверенности, такой и явно одиночка по натуре, он так отзывался о женщинах, неужели же он мог…Я вспомнил взгляд его вчерашний и фразу, что мне ничего не может быть понятно. Я вздрогнул и покраснел, когда услышал его голос - он входил в грот, поеживаясь и добродушно крича: «Какого дьявола ты уволок мою одежду? Я замерз, как я не знаю кто». Я поспешно спрятал фотографию под ворох его одежды. Вид у меня такой, как будто меня застукали на месте преступления.
Но казалось , он ничего такого не заметил в моем поведении. Бысто одевшись, он оглянулся:
- Хавьер, а где же костер? Я сказал тебе. Не думаешь ли ты, что я все буду за тебя делать. Ты парень городской, конечно, но на костер твоих способностей должно было хватить
Вот, не задача, за рассматриванием фотографии, я совсем забыл про костер, а он сейчас явно не помешал бы, тем более Ортеги, который только что из воды. Не дождавшись от меня ответа, он вышел из грота за хворостом, бросив на меня презрительный взгляд.
Пока его не было, я осмотрел грот и нашел старый котелок, который вполне себе сыграл роль чайника. В мешке нашлось немного чаю, жизнь стремительно налаживалась. Вернувшись, мой спутник ничего не сказал по поводу моей оплошности, и я успокоился.
Пробыли мы в этом гроте пару часов, пока Ортега не решил, что опасность миновала. Дальше наш путь прошел вполне спокойно. В лагере по-прежнему никого не было, сдав мешок на кухню, я уже хотел идти спать, н не тут – то было. Оказалось, что мы должны писать докладную на тот мешок ,что потеряли. Деньги, которые за него были отданы, собирались по крохам и им велся строгий учет.
Просидев битый час, я понял, что у меня ничего не сходится. Ортега уже давно все написал и ушел к себе. Делать было нечего, придется идти к нему за помощью, а это уже унизительно. Сколько это продлится, не может же он меня каждый раз спасать. С другой стороны, в этом месте друзей у меня не было, только он, да и то в качестве знакомого. А я пробыл среди партизан уже достаточно и понимал, что дело пахнет растратой или , хуже того, воровством. Вся проблема была в том, что не все мы покупали у одного лавочника. Меня, как наиболее интеллигентного он отправил к местному лекарю за антибиотиками, которые стоили не дешево. Для сохранности, я ампулы завернул в тряпки и положил в тот злополучный мешок. Проблема была в том, что я не показал ему эти ампулы, просто мы встретились на краю деревни и все. Дальше история была известна, и теперь никто кроме него не мог подтвердить, что я их покупал, а не присвоил деньги себе.
Подойдя к его палатки, я негромко окликнул:
- Эй, Федерико!
- Заходи, - не сразу откликнулся он. Я вошел, согнувшись от низкого полога. Он сидел на спальнике. Чем занимался, непонятно, просто сидел и медитировал? Ну, это не мое дело.
- Послушай, - сказал я, - я в деревне купил еще антибиотики. И пожил их в тот мешок, что бросил по дороге. Так вот, ты не мог бы подтвердить, что я действительно купил эти дурацкие лекарства?
Он улыбнулся:
- Как у тебя все просто. Но я же не видел, как ты их покупал.
От такого вероломства у меня потемнело в глазах, и сердце заколотилось, как бешеное. Вот гадина! Как можно так прикидываться. У меня появилось дикое и непреодолимое желание стукнуть кулаком прямо по этой нагло ухмыляющийся морде. Он оценил мое состояние.
- Ты прям броситься на меня готов. Как и в прошлый раз. Заметь, что и тогда и сейчас я совершенно невинен. Ты страдаешь от своей собственной дурости. Чего ради ты бросил мешок?
Во мне бурлили злость и изумление на такое коварство.
- Ты же сам сказал!- почти заорал я.
-Тише, тише, Белтрам, а то и правда сейчас вцепишься мне в горло…
Я вскочил, задев головой крышу и едва не свали хрупкую палатку:
- Ах ты, ах ты…Сам заманил меня вчера с собой, я думал…а это ты нарочно, отомстить мне решил, ах ты гнида, да я тебя по стенке размажу…
Он тоже встал, чуть сгибаясь, и резким толчком выпихнул меня наружу. У входа я споткнулся и упал, а он навис надо мной:
- Пшел вон отсюда. Ничего ты мне не сделаешь. Или я сделаю так, что тебя отсюда вытурят ко всем чертям, и скажешь еще спасибо, если просто вытурят.
- Да что такого ужасного я тебе сделал?
- Ничего. Просто у меня нет причин доверять людям, - холодно сказал Ортега и нырнул назад в свое логово, а я так и остался сидеть на земле.

@темы: Мы с коллегой именно этим занимаемся в рабочее время, И слеш, и треш, ориджиналы