Kati Sark
Хочется есть, пить, курить и трахаться. Но можно и не по порядку
Сад отпылавших губ
Глава 2.
Пока Хави спал, укрытый ненадежной безопасностью своего дома. Власть в Севильи уже перешла к мятежному генералу Гонсало Кейпо де Льяно. Именно союз фашистских группировок с военными позволил этому восстания так успешно начаться. И меньше, чем через неделю защитники республики были вытеснены за пределы города. Восстание плавно переходило гражданскую войну, в которой важное место занимало партизанское движение. Первые отряды были сформированы по всей Андалусии. Участники народного фронта были различны по своему положению и убеждениям. Единственное, что их объединяло - это борьба против фашисткой угрозы, быстро распространявшейся по их стране.
***
- Эй, Федерико, что ты там копаешься. Нам надо спешить, скоро солнце сядет. А ты не можешь взобраться на этот подъем уже 10 минут.
- А что тут удивительно, ты же нагрузил меня сверх меры. Мой рюкзак раза в два тяжелее твоего.
- А что тут удивительно, ты же нагрузил меня сверх меры. Мой рюкзак раза в два тяжелее твоего, - недовольно проворчал я, еле волоча ноги по земле. Солнце уже повернуло на вечер, но все равно было нестерпимо жарко, душный пар поднимался, казалось, прямо от самой земли, нагретой за весь день, и горячей волной ударял в лицо. Хотелось пить, в горле першило, а язык от усталости плохо меня слушался.
- Осталось каких-то пять километров, соберись, - откликнулся Лукас, бодро шагая вперед и даже не оглянувшись. Вновь воцарилось молчание, во время которого я, сделав мужественный рывок, почти поравнялся с Лукасом. Он шел размеренным солдатским шагом, дыша через нос, вертя во рту давно потухшую сигарету, на загорелом его лице привычно не было ни тени выражения или чувства. Здоровый крестьянский парень с широкими запястьями, сейчас пахавший бы землю, если б не война, у него эту землю отнявшая. Его семья жила здесь, на юге, и постоянно была в натянутых отношениях с богатым соседом-землевладельцем, амбиции которого несколько утихомирил приход к власти Народного фронта. Теперь, с началом мятежа, защитить их стало некому, и Лукас и его старший брат пошли в партизаны. Бата убили в ночной перестрелке пару недель тому назад, но Лукас держал все свои чувства на этот счет при себе. Никто даже не знал, переживает он или нет.
- Сегодня к нам должны были провести какого-то там мадридского журналиста, помнишь? – спросил он меня после долгого молчания.
Я что-то с трудом, но припоминал.
- Вот же дьявол, нашел время писать. Мы тут не в бирюльки играем, а он – писать, - насмешливо и неодобрительно тянул Лукас.
- И сколько он у нас проторчит? – безразлично спросил я.
- А черт его знает, чем ему худо – мы будем ему провиант таскать – с этими словами он поправил свой мешок, в котором мы тащили провизию, купленную в надежной деревне, - а он жрать его да писать.
Мне не было дела до каких-то там журналистов. Я уже второй месяц как покинул родную Гранаду и присоединился к партизанскому движению, и за этот месяц с небольшим повидал такого, что хватило бы и на десять жизней. Война сделала из меня неврастеника, мне снились кошмары, я стал мучиться от всевозможных страхов, зациклился на тех мыслях, о которых раньше и не задумывался, и вместе с тем потребность носить и прятать это все в себе делала меня, прежде веселого и открытого человека, замкнутым и хмурым. Я разлюбил разговаривать, делиться чувствами и мыслями, перестал желать иметь рядом близкого человека, стал равнодушнее сердцем и грубее манерами. Мне было комфортно в той раковине, в которой я замариновался. У меня не стало будущего, потому что его просто не могло быть, мне нельзя было ни о чем задумываться, не стало прошлого, потому что я его позабыл и старался не вспоминать. А было только настоящее, выражавшееся почти в животных инстинктах – укрыться, если холодно, поесть, если голоден, и выстрелить, если в меня целятся.
До темноты мы все-таки успели – преодолев последний крутой подъем на прикрывавший наш лагерь невысокий хребет, мы вышли к своим.
Оглядев с высоты гребня нашу стоянку, мне подумалось. Удивительно, как быстро учатся люди в критической ситуации. Бывшие крестьяне, мелкие лавочники и рабочие в короткий срок овладели искусством незаметно разбивать лагерь, вести разведку, путать следы. Хотя, может, это в нас всегда было, учитывая всю историю Испании, начиная с прихода вандалов, затяжной Реконкисты и постоянных колониальных войн.
Сбросив, наконец, у кухни тяжелой рюкзак, можно было и о себе позаботится. Наконец, достать горячей воды и побриться. А в таком виде с меня можно смело делать портрет партизана, прячущегося в горах. Поход за водой был ещё полезнее тем, что бочка, стояла на другом конце лагеря, и пока я доходил до нее, успевал собрать все слухи и новости последнего дня. Как оказалось журналист уже здесь и сейчас в палатке командования, видимо получал наставления как себя вести, чтобы не ухлопали в первый же день, логично кому охота получать за этого дурака, сунувшегося в самое пекло.
Да, ужина оставался час, но люди уже собирались перед кухней. Для того чтобы поделится событиями дня, поругать правительство, да и просто поболтать. Я пристроился к этой толпе, видимо обо мне уже составили какое-то представление так, что с разговорами не лезли, только временами уж особо какой ретивый рассказчик пытался понять мою реакцию на его россказни. Наверное, это все пошло после того случаю с Гонсало, который слишком красочно описывал свои военные заслуги и там он был и здесь сражался. Только вот была одна проблема, он был из моего города, а точнее с нашего района. И уж кому как не мне было знать, что он просидел всю службу на кухне части и главной его битвой, была битва с мешком картошки к обеду. Так что слава Гонсало кончилась там, где и началась. Потом было ещё пару таких случаев и вот репутация циничного хама у вас в кармане. Зато врать стали меньше, хотя бы при мне. Никогда не понимал, ради чего они это делают. Стоит ли себя выставлять такими дураками, чтобы получить призрачный шанс на то, что вон та красота проникнется к тебе чувствами и согреет хотя бы раз в холодной ночи в горах. Это было по крайне мере глупо.
Но у меня помимо такой репутации, ничего не было, не друзей, перед которыми стоило бы хвалится, не этой пресловутой красотки. Не сказал, чтобы меня это тяготило, так даже было удобнее. Это был настоящий естественный отбор, если ты не можешь сам справится с критической ситуацией, зачем тебе жить, только засорять собой землю. Об истинных причинах подобного поведения и старался не думать, спрятав надежно их в глубине памяти. Наверное, это не ты мысли с которыми надо стоять в очереди за миской каши, но что уже делать других не было.
Как назло в тот вечер очередь двигалась очень медленно и все быстрее темнело. Я вышел из очереди и присел на бревно, чтобы устроить своим легких маленькую смерть, а точнее для перекура.
Откуда-то сзади я, едва не вздрогнув от неожиданности, услышал незнакомый голос:
- Прошу прощения… можно у вас прикурить?
Я удивился такой церемонности, в нашем лагере давно уже отвыкли от таких вежливых реверансов, и оглянулся. Этого человека я не знал. Насколько я мог судить в темноте, это был среднего роста мужчина с твердым чертами лица, темноволосый и по типу похожий скорее на североевропейца, чем на испанца. Одет он был в городской костюм, уже довольно потрепанный, но все же городской, и вот по этому костюму я и догадался: «А, тот журналист, о котором говорил Лукас. Ну, по крайней мере, на рафинированного интеллигента он не похож».
Я кивнул и жестом пригласил его подойти, чиркнул спичкой и дал ему прикурить. У него были крепкие красивые руки, руки явно не работяги, у Лукаса и почти всех остальных здесь были плоские раздавленные огромные лапы. Я бы сказал даже – ухоженные. И сам он еще не успел пообтрепаться здесь, лицо не обветрило, не задубело, не погрубело от скверного бритья. Я даже позавидовал ему – он, видно, приехал прямо из дома.
Мы помолчали. Видя, что он не отходит, я спросил:
- Так это вы журналист из Севильи?
-Да, я, - ответил он и протянул мне руку. – Хавьер.
- Федерико, - ответил я, пожимая его ладонь и увидел, как он улыбнулся. – Чему вы смеетесь?
- Да так, пустяки. Никогда бы не подумал, что у меня будет знакомый по имени Федерико.
Я протянул что-то вроде «А-а…», пожав про себя плечами, бросил окурок и встал.
- Моя очередь за ужином, - сказал я, махнув в строну кухни. Мне хотелось побыстрее вновь остаться одному, а не вести глупые разговоры. – Вы не пойдете?
Он покачал головой:
- нет, меня уже накормили.
- Тогда я пошел, - с облегчением сказал я, радуясь, что он за мной не увяжется, потому что по его глазам я видел, что он не прочь был еще поболтать.
- Надеюсь, еще увидимся, - крикнул он мне вслед.
- Я тоже, - ответил я, даже не обернувшись.
Съев на ужин очередную порцию подгоревшей каши и запив чаем, правда горячим и сладким, мне предстояло обсудить мое новое задание с моим командиром сеньором Педро Мартино, ну это если официально, хотя среди партизан глупо говорить об этом. Поэтому для нас он был Пепе.
Подойдя к его палатке я услышал знакомый голос, нет только этого не хватало, это был мадридский журналист. И почему именно его навязали на мою шею, за что? Вопрос только в том, кого они хотят наказать таким сотрудничеством, меня или его. Ну, меня –то понятно сам виноват, надо было меньше высказываться, а его, он там сказал зовут, Хавьера это уже явно был перебор с антигуманностью.
Пепе увидев мое лицо, даже не стал себя утруждать объяснениями.
- Так, господа я вижу вы уже знакомы, так что церемонии в сторону. Федерико, тебе поручается ответственное задание и дается для этого напарник.
При этиз словах, я поморщился как от зубной боли. Хм, напарник, скорее наши отношения будут напоминать отношения няни и несмышленого ребенка. Святая Тереза, ну чем я провинился в этом году. Святая Тереза на это дипломатично промолчала.
- Я все понял, сеньор Мартино.
Он был удивлен моим согласием, но виду не подал.
- Так, сеньор Белтрам, можете идти. Найдите Доминго, он вам покажет вашу палатку. Завтра с утра сеньор Ортега посвятит вас в детали.
Хавьер по –моему даже не успел выйти. Как меня понесло.
- Я не буду с ним работать. Да, там же работы не какой не будет, его же убью за первым перевалом в первой же стычке. И это ладно, но так и меня же с ним положат. Я как понимаю, несу за него полную ответственность. Хорошо придумано, ничего не скажешь. Нашли козла отпущения, никто не захотел это на себя брать, так почему бы на меня не свалить, ведь не жалко в расход пустить.
- А ты, Федерико, будто не понимаешь за что, не будь идиотом. В свое время надо было больше молчать и не лезть, куда не просят. Так что будь добр выполнять мои приказы, если помнишь, ты давал присягу. Вот ваше задание, простое достаточно, проследить настроение и обстановку в деревушке Солана де Авила. Узнаете, что да как. Деревушка не большая, но больно её местоположение хорошее. Староста у них явный сторонник военных, кажется у него сын примкнул к мятежникам, так что будьте осторожны. На этом все, ступай.
Все что мне оставалось, это чертыхнувшись покинуть палатку. Ночь была теплая, но меня все равно потряхивало, хотя, наверное, это было больше от злобы.
Кровь стучала в голове так, что я не услышал шагов позади себя и только резко обернулся услышал рядом с собой чужой голос:
- Я понимаю, что ты не рад тому, что тебя приставили ко мне нянькой. Но поверь со мной будет, не так много хлопот, как ты думаешь
- Мне верить не надо, я это просто знаю. Теперь время спать, как выяснилось, завтра будет трудный день.
Он хотел сказать что-то еще, но я скорым шагом пошел прочь, в свою палатку. Кажется, спокойной жизни, когда меня никто не трогает и я никого, конец. Теперь всюду придется таскать за собой этого придурка. Нет, я против него лично ничего не имел, к тому же я не знал и узнавать не хотел. Не нужен мне довесок, под которого надо подстраиваться, за которого отвечать. Тут свою шкуру поберечь бы, а не… Очень злой, я ворочался с боку на бок и не как не мо заснуть.
Утром я встал до рассвета, едва алел край горизонта, оделся, взял винтовку, сложил в мешочек запас хлеба и вяленого мяса, привесил к поясу флягу с водой и пошел будить моего непрошеного напарника, о котором еще вчера не знал и был спокоен, черт побери.
Лагерь еще спал, тянуло утренней сыростью из долины, и только из кухни уже виднелся дымок – Мария уже встала, чтобы приготовить завтрак.
Белтрам, так, кажется, его звали, поселился в маленькой серой палатке на самом отшибе лагеря, у дороги. Я подошел ближе – изнутри ни звука, должно быть, этот олух проспал. Я трясанул палатку, вполголоса окликнув: «Эй, Белтрам, ты спишь, что ли?» Нескоро послышался шорох и копошение за серым пологом, и наружу, щурясь от сна, просунулась бледная физиономия Белтрама с взъерошенными волосами.
- Какого черта ты дрыхнешь? – возмутился я – мадонна, мы должны были уже выйти на задание! Ну на какой хрен тебя навязали на мою голову?
Он смотрел на меня, изредка моргая и, видимо, еще плохо соображая со сна. В бледном утреннем свете я разглядел его лицо лучше – несмуглое, с твердыми, но довольно правильными чертами и мягкой линией губ, волосы его были темно-русыми, а глаза, обрамленные длинными, как у Марии, ресницами, голубыми. «Какой-то он не южанин», - подумал я про между прочим, все еще ругаясь. Выражение его лица не оставляло о мне злости. Он вообще и не очень-то меня уже бесил. Но я ругался из упрямства и противоречия.
Наконец сообразив в чем дело, он подхватился и метнулся назад в палатку, меньше чем за пять минут оделся, конечно же, в свой городской костюм («Идиот», - подумал я ) и сунул в карман записную книжку и карандаш.
- и всё? – спросил я, оглядывая его экипировку.
- да, а что еще я забыл? – искренне спросил он.
Я фыркнул и от хохота согнулся пополам. Нет, правда, какой олух. Такой нелепый вид, и покорно стоит и молчит, даже не спрашивая, над чем я ржу.
- А стрелять ты в фалангистов чем будешь, карандашиком? – едко спросил я, все еще широко улыбаясь.
- Да мне не дали оружия, сказали, добыть его в бою, - стал оправдываться он. Такое вполне могло быть. Пепе берег лишние винтовки как зеницу ока. -_
-Ладно,а есть ты мои харчи будешь? Как хочешь, но я тебе не дам, тут мне и одному будет мало, - похлопал я себя по поясу.
Хавьер все понял, опять вернулся в свою палатку и вынес такой же мешочек как у менЯ и флягу с водой.
Мы двинулись в путь. Деревня лежала по ту сторону горного хребта, по объездной дороге до нее было километров 50, а мы пошли напрямик, через перевал. Чем выше карабкались в горы, тем сильнее жгло и давило на затылок солнце, поднявшееся над долиной. Мы молчали, и я был рад, что Белтрам не привязывается с разговорами. Он вообще был не похож на нытика или хлюпика, не просил привала, просто молча останавливался и пил из фляги. Я видел, что он устал, но только коротко сказал: «Много не пей, а то не хватит воды», - он кивнул в ответ и всё.
Часа через три, на середине пути, я сделал привал. Мы поднялись уже довольно высоко, тропинка петляла среди горной растительности, навстречу нам еще никто не попадался, но я решил свернуть с нее и мы зашли недалеко в буковый лес, где и присели на маленькой полянке. Я развернул хлеб и мясо и стал есть, а Белтрам, жуя хлеб, положил на колени блокнот и стал быстро что-то писать тупым карандашом.
Мне даже стало интересно, что же он такого успел увидеть по дороге, что уже пишет на втором листе. Но рассиживаться было некогда, впереди ещё судя оп карте, если её так можно назвать было уже часа 3 ходу. На самом деле нужная нам деревня была недалеко, но это если по прямой. Но найти в этой местности прямую дорогу сложнее, чем ну не знаю чем, короче говоря плутать нам и плутать. Это мысль явно не внесла в мою душу гармонию, а ещё ЭТОТ так спокойно сидит и пишет, будто мы не на задании, а в его редакции или где они там заседают. Злость снова поднялась во мне и я решил малость испортить ему настроение. Почему-то хотелось вывести его из себя, услышать как он кричит, хотя в горах эхо от криков не то, что нужно. Но это даже к лучшему, можно потом его обвинять, что это он во всем виноват и из-за него нас убили.
Но начать ссору, мне не дал какой-то подозрительный шорох справа от нас. На привал мы конечно расположились не на дороге, а отошли в придорожные кусты. Мне сказали, что тропинка эта заброшена и по ней можно идти спокойно, но что-то мне подсказывало, что это не так. И как выяснилось предчувствия, меня не обманули. Я посмотрел на Хавьера, но он, как ни в чем не бывало, продолжал свою писанину. Осторожно поднявшись я подошел к нему и дотронулся до плеча, он сильно дернулся, хорошо ещё что не закричал. Приложил палец к губам, я мотнул головой в сторону источника звука. Велев жестом ему оставаться на месте, я со всей осторожность направился к дороге и найдя удобную ложбинку спрятался в ней, поджидая тех кто производил этот шум. Это мог быть кто угодно: дровосеки, дети собирающие хворост, крестьяне или фалангисты.
Через пару минут все прояснилось. Конечно, мне не повезло. В нужную нам деревню шли синерубашечники, мать их. Я осторожно вернулся к Белтраму.
- Вот дьявол, фашисты, - сказал я, мельком глянув на него.
Он обеспокоено вскинул голову, но промолчал. Меня начинала бесить такое слепое доверие ко всему, что я делал или говорил.
- Слушай, э… Хавьер…они явно пошли в деревню. Нам смысла туда соваться нет, если не хотим стать их добычей. Но проследить за ними надо.
Он кивнул. Не заметно было, чтобы он боялся. Это мне даже понравилось.
- Попробуем пробраться чуть выше тропки, по которой шли, только вот что…я думаю, тебе ходить не стоит, мало ли что… Ты меня лучше здесь дождись. Никуда не уходи. Вечером на этом же месте встретимся и вернемся в лагерь. Согласен?
- По рукам, - бодро сказал Хавьер, видно, ему было не по себе, что он остается без оружия, но я дал ему свой охотничий нож на всякий случай.
Потеряв его из виду, я вскоре про него забыл, угрызения совести меня не мучили, я подумал, что в случае чего он сам сможет позаботиться о себе. И в конце концов, мог бы отказаться и не ходить, сам навязался со своими дурацкими статьями, идиот. А Пепе навязал его мне.
Козьими тропами я пробрался по хребту к деревне. Выбрав удобную точку обзора и заползши в кусты можжевельника, я принялся из бинокля осматривать деревню. Спускаться туда было опасно, меня с оружием мигом бы схватили. На первый взгляд, ничего подозрительного в селении не было, улицу перебегали дети, сеньоры в темных платьях несли корзинки с бельем стирать к фонтану, возле дворов ходили в пыли куры. Но, приглядевшись, я увидел кучки вооруженных людей, перекуривавших и прохаживающихся туда-сюда. Возле церкви были накрыты маскировочными чехлами легкие орудия и пулеметы, над одним из окраинных домов развевался флаг мятежников. Я примерно сосчитал людей и прикинул сколько будет техники. Фашисты стягивали сюда силы не зря. Уж не против нас ли? Я провалялся в кустах до вечера, подмечая передвижения людей и техники, сделал несколько пометок на клочке бумаги, который спрятал в сапог, и с наступлением сумерек по той же высокогорной тропке двинулся обратно.
В полной темноте я спустился ниже и вернулся на ту поляну, где утром оставил Белтрама. Она была пуста. В близлежащих кустах и гротах его тоже не было. У меня засосало под ложечкой. Все-таки этот кретин вляпался в историю. Вот же черт, его, наверное, прибили синерубашечники или, того хуже, увели в плен, и наверняка он расколется и расскажет им все про наш лагерь, они наверняка приняли его за шпиона, что может делать здесь человек в гражданской одежде, один, без оружия? Только шпионить. Проклиная Белтрама, Пепе, фашистов и свое невезение, я один вернулся в лагерь. Робкая надежда, что, может быть, Белтрам сумел вернуться один, исчезла – его не было. Да и как он мог вернуться, ведь он не знал дороги, а карта осталась у меня. Я пошел к Пепе, попытался объяснить ему всё, но мы вдрызг разругались, и меня возмутило даже больше всего то, что Пепе обвинял во всем меня и беспокоился не о том, что теперь пленный Белтрам все расскажет, а что я поступил так чудовищно - бросил товарища, неопытного, одного и обрек его на верную гибель. Как я ни пытался объяснить, что делал всё только для блага этого заезжего журналиста, Пепе орал, что был о мне лучшего мнения и отныне не подаст мне руки. Я злился, что мы поссорились из-за какого-то пижона, и отправился к себе в самом мрачном настроении.
Наутро я проснулся от того, что кто-то барабанил в мою палатку. Вылезши на свет Божий, я с удивлением увидел Белтрама, осунувшегося, с кругами под глазами и отросшей щетиной. Я смотрел на него, не веря своим глазам, будто увидел привидение. И тут же меня ослепил сильный удар в скулу. Я отлетел назад, едва не сломав свою палатку.
Но полежать на ней мне не удалось, рывком Хавьер поднял меня и начал толкать к реке, интересный способ мести, не уж-то он надеялся, так легко со мной справится. Сделав вид, что оглушен внезапным нападением, я позволил дотащить себя до берега. И только он попытался окунуть меня, как с помощью эффектной подножки сам отправился принимать водные процедуры. Река в этом месте была мелкой, но такой холодной, что при одном взгляде на неё сводило зубы. Мне оставалось только как можно дольше не пускать его на берег, чтобы неповадно было. Максимум, чем ему это грозило, так воспалением легких, ну и конечно, болезненным ударом по самолюбию. Ещё бы его как нашкодившего щенка не выпускали на берег.
К моему сожалению, это показательное наказание длилось недолго, обратно он возвращался раза три. Наконец, в лагере заметили наши танцы у воды, и тут я совершил ошибку, повернув голову на звавший меня голос. Нескольких секунд Вполне хватило Хавьеру, чтобы выбраться на берег и повалить меня на земь. После того как мы перешли в горизонтальное положение, наши объятия представляли собой сплошной клубок конечностей, который с криками катался оп берегу.
Я могу собой гордится, нас разнимало 5 человек. Шум стоял такой, что прибежал Пепе, видимо решил, что лагерь обнаружили, но увидев вместо фашистов наши расквашенные рожи, только коротко выругался и приказал идти за ним.
Мы, бросая с Белтрамом друг на друга зверские взгляды – от одного вида его у меня все внутри закипало! Ну такую сволочь я видел первый раз в жизни. Взялся неизвестно откуда, ничего не объясняя принялся меня волтузить, и еще идет с обиженным видом.
В палатке Пепе мы стали подальше друг от друга, чтобы ненароком опять не сцепиться. А наш командир был взбешен, он ходил из угла в угол, беспрерывно ругался самыми скверными словами и только спустя некоторое время смог внятно, без шипения, спросить:
- Ну какого вы…? – он опять длинно выругался – сцепились – опять непечатное ругательство.
Мы молчали. Мне признаваться было не в чем, а Белтрам не хотел ничего объяснять, видимо.
Наша игра в молчанку так взбесила Пепе, что он побагровел, со всей силы хлопнул кулаком по столу и заорал как зарезанный:
- Да говорите же, шакалы! Ортега!– Пепе был очень эмоциональным человеком.
- А что я-то сразу? – возмутился я, как в детстве. – Он первый начал.
- Белтрам! – взревел Пепе.
- Он меня бросил, - тихо сказал Белтрам, ни на кого не глядя. Пепе от удивления даже перестал орать.
- Как бросил? Ты разве не в плен попал?
- Это он вам так сказал? – усмехнулся Белтрам. От возмущения у меня все закипело внутри. Это я-то его бросил? Я как дурак битый час шарился по всем кустам и пещерам, бросил я его! Лишний фонарь этой мерзкой физиономии не помешает, и я дернулся в направлении Белтрама, но Пепе стал между нами.
- Чего ты ершишься, Ортега ? пусть он все объяснит.
Белтрам рассказал, что сидел на той полянке, где я его оставил, до вечера, а потом вдруг услышал голоса и шаги – прямо на него по тропинке выходили синерубашечники. Он метнулся в сторону, пролез выше, увидел, что группа фашистов прочесывает местность, и уполз через кусты высоко в горы, где и пробыл до темноты. Потом спустился обратно и думал, что я его жду в условленном месте, а меня там не было. Он напрасно прождал полночи и еле-еле нашел дорогу в лагерь.
Придя в лагерь и узнав, что я появился здесь ещё вечером, он сложил, как ему показалось, два и два и бросился убивать меня за предательство. Вообщем глупая вышла история, даже смешная. И можно было бы посмеяться и замять все это дело, но внутри будто проснулись злые духи. Захотелось отмстить, да так чтобы мало не показалось. Но для лучшего эффекта сначала стоило притвориться, что я раскаиваюсь и попробовать завоевать доверие этого придурка.
За своими мыслями, я пропустил момент того, что Белтрам закончил рассказ, и они с Пепе выжидательно смотрят на меня, причем Пепе смотрит с опаской, знает, что от меня можно ждать в подобной ситуации. Но не в этот раз, вместо того, чтобы разразится потоками брани или затеять очередную драку, я всего лишь улыбнулся и сказал, обращаясь к Хавьеру:
- Глупо получилось, конечно, но я не отрицаю своей вины. Да, мне надо было действительно тебя дождаться, а не бросать одного в незнакомой обстановке, тем более рядом с врагом . Вообщем, я приношу свои извинения и надеюсь они будут приняты.
Внутри, меня передергивало от моих же слов и смиренного тона, но я был быстро вознагражден видом Пепе, который едва челюсть не потерял, слыша все это. Да, определенно это стоило таких жертв.
Пепе откашлялся и сказал:
- Ну, раз так я думаю конфликт исчерпан,- и уже обращаясь к Хавьеру,- Вы же примите извинения сеньора Ортеги. Как видите, он признал свои ошибки и сожалеет о случившимся. Хотя следует признать, что и вы погорячились.
Теперь уже настала моя очередь искать собственную челюсть на полу. С ума сойти, Пепе меня защищает и всего-то после нескольких слов извинений. Может это все-таки страшный сон или как в книгах фантастов, я попал в другой мир. Определенно, этот день мне запомнится надолго. Теперь интересно, каков будет ход, Хавьера в этой игре, если он, конечно, понял её правила. Но одного взгляда на него хватило, чтобы понять. Он сам же сожалеет о своей вспышке и хочет, чтобы все закончилось. Тем лучше для меня, будет проще ему отмстить.

@темы: Мы с коллегой именно этим занимаемся в рабочее время, И слеш, и треш, ориджиналы