Kati Sark
Хочется есть, пить, курить и трахаться. Но можно и не по порядку
Звезда и череп
Авторы: Kati Sark & Dushka Niki
Жанр: драма с элементами дикого треша
Рейтинг: PG-15
Предупреждения: Смерть героя, а что вы хотели, война все-таки.
Содержание: На войне может случиться всякое! Даже такая нереальная вещь, как любовь офицера СС и еврея из Сопротивления/
Часть 1

Когда ушёл он, перед стулом
я лоскуток увидел, со следами крови,
он в ящик мусорный так и просился –
но как его к губам я прижимал,
как вечность целую я на него глядел,
как пробовал губами кровь любви…

Когда я впервые прочитал эти строки великого греческого поэта XX века Константиноса Кавафиса, совершенно случайно попавшиеся мне на глаза, то поразился, как они подходят к одной удивительной истории, которая определила все мое существование и даже то, что я до сих пор жив. Я по-прежнему живу там, где и родился, в Амстердаме, и это моя 91-я весна. Я одинок, ни семьи, ни детей у меня никогда не было, правда, племянники и внучатые и уже даже правнучатые племянники не оставляют меня совсем в одиночестве, по мере возможности навещают, помогают по хозяйству, приносят продукты, ведь мне уже тяжело выходить из дома. Поэтому я целыми днями читаю, вспоминаю, смотрю кино и сижу у раскрытого окна в нашей старой квартире на Эгелантирсграхт, район Йордан. Прекрасный район, сплошь средневековые дома и старинные сады и каналы. Здесь я и родился в 1920 году.
Первая война в Европе только утихла, и люди пытались вернуться к нормальной жизни. Нам повезло, отец вернулся с фронта живым и невредимым, забрал из деревни всю свою многочисленную семью и мы вернулись в Амстердам. Везение и дальше нас не оставило, благодаря связям дяди по матери, отцу нашли приличную работу и мы, наконец, зажили благополучной жизнью. Детство мое протекала типично для мальчика из большой еврейской семьи. Я рос веселым и общительным ребенком, любил ходить в школу, не отлынивал от посещений синагоги, единственное, что я терпеть не мог – это занятия на фортепьяно 2 раза в неделю. Здесь я проявлял все чудеса изобретательности, чтобы сбежать из под строго надзора учителя.
Я притворялся больным, симулируя симптомы то простуды, то расстройства желудка, то головных болей, намеренно задерживался после школы, говоря, что меня наказал учитель – да много чего еще было! Я не любил занятий, требующих чрезмерной усидчивости, а не самой музыки. Мама долго огорчалась, что я так плохо играю на фортепиано, но ей воздавалось за ее огорчения – мой младший брат Давид стал превосходным скрипачом. Здесь, в Йордане и протекло мое детство, здесь я окончил школу и в 16 лет пошел работать, что дать возможность учиться младшим, брату и двум сестрам, здесь меня и застала война. Но еще до войны со мной случилось одно событие, во многом повлиявшее на мою дальнейшую жизнь. В детстве мне часто снилось, что я обнимаюсь не с девочкой, а с мальчиком, и мне это было приятно.
Я не считал это чем-то особенным, пока приятели в школе не начали хвастаться своими подвигами на любовном фронте. Нет ничего такого, все было невинно: прогулки, кино цветы, робкие поцелуи, но мне даже этим нельзя было похвастаться. Почему-то вокруг меня оформился ореол романтика, который ждет свою любимую. Мне было смешно, но я не опровергал этого мнения, это было удобнее, чем объяснять про свои туманные чувства к Герберту. Он жил с нами по соседству и уже учился в институте.
Это был красивый крепкий парень, чтобы он не делал, все у него выходило ловко и словно бы играючи. У него был мотоцикл, и он часами возился с ним во дворе. Меня, по правде говоря, не особо интересовали моторы, но меня всякий раз так и тянуло выйти на улицу, когда я видел там Герберта, и я торчал там часами, с ним рядом, слушая его пояснения по поводу того как чинить ту или иную поломку. Иногда он брал меня покататься, и мне доставляло огромное удовольствие, держась за него, обнимать его крепкую спину и плечи. В отрочестве он стал героем моих снов, мне грезилось, что Герберт обнимает меня и целует. И тут я задумался о странных особенностях своей натуры – девочки меня абсолютно не волновали, я жил в мире, где им не было место, гуляя с приятелями, обсуждавшими достоинства проходивших мимо девчонок, я тоже вставлял свои комментарии, но оставался совершенно глух, к длине ног девчонок и величине их груди. При появлении же Герберта у меня замирало в груди. Мне мучительно хотелось чего-то, а чего, я и сам не знал. И вот однажды случилось то самое событие, о котором я уже упоминал. В один летний прекрасный день в начале каникул Герберт пригласил меня покататься. Должны были поехать еще какие-то ребята, но они в последний момент отказались.
Казалось, все мои мечты исполнились: впереди теплый летний день в компании с Гербертом, чего ещё можно желать в 16 лет. Мы поехали за город на маленький пруд, где купаться было не очень удобно, зато по берегу было много укромных мест, в которых парочки могли схорониться от случайного взгляда. Его так и называли «парочкин пруд». Сначала я не придал этому значение, что Герберт повез нас именно туда, но пока мы ехали, в моей душе стало крепнуть ощущение, что день будет богат на сюрпризы. Обычно мой друг любил поболтать, а тут, будто в рот воды набрал. Он постоянно оборачивался и смотрел мне в глаза, словно хотел там найти ответ на мучившей его вопрос.
Наконец , мы добрались до пруда. Герберт взял меня за руку и все так же молча повел через заросли ив подальше в глубину.
-Куда мы идем?
-Подожди, я хочу показать тебе одно место тебе там понравиться,- и он погладил мою руку. После такого жеста я последовал бы за ним куда угодно. Внезапно сучья разошлись в стороны, и мы оказались на маленькой устланное прошлогодними листьями и травой полянке.
-Давай присядем? - спросил меня Герберт, и я, подчинившись ему, уселся прямо на траву. Мы, молча, сидели рядом, оба чувствовали неловкость и напряжение, я думал, зачем он привел меня сюда, если мы собрались всего лишь искупаться, сердце глухо билось в груди. Внезапный вопрос Герберта заставил меня вздрогнуть, а он задал его с таким видом, будто бросался с обрыва в омут: «У тебя когда-нибудь были девушки?» Я вытаращил на него глаза, помотал головой, и он выпалил тут же: «У меня есть невеста (я это знал, поэтому еще больше удивился), я скоро женюсь, но прежде чем это произойдет, я хотел сказать тебе, что…Мы давно дружим, но мне казалось, что я…точнее, мы…мы не просто друзья…Ну, в общем, я думал, что я тебе нравлюсь» Я замер, я просто остолбенел от такой неожиданности, это был просто сон, я спал, такого не может быть наяву, предмет моих неосознанных мальчишеских желаний смотрит на меня выжидающе, и в глазах мольба и отчаяние, он боится, что ошибся. И я вместо ответа внезапно для себя как во сне потянулся к нему губами.
Он не стал сопротивлять, даже наоборот, меня удивила его страсть и раскованность, но ещё больше меня поразило то, что он предложил мне взять его. Конечно, от такого не отказываются. Потом он сказал мне, что сделал это для того, чтобы я запомнил его, наш первый раз и наше лето на всю жизнь, так и случилось.
После восхитительного лета вдвоем, настала осень, и Герберт был вынужден жениться и уехать. Мне до сих пор тяжело вспоминать нашу последнюю встречу и последний раз. Он был так нежен со мной, но мои губы постоянно ловили на его лице соленые капли.
Несколько лет у меня никого не было по-настоящему, так мимолетные встречи, призванные удовлетворить сексуальные потребности. Мои родные уже стали интересоваться, когда же у меня появиться невеста и мне все труднее становилось переводить их вопросы в шутку. Я понимал, что рано или поздно придется решить эту проблему, но за меня её решили обстоятельства, затронувшие весь мир, в Европе снова началась большая война.
Мне было тогда 19 лет, и осенью 1939 года я пошел добровольцем на фронт. Проведя несколько месяцев в учебке, мою дивизию перебросили на юг страны, под Роттердам, где мы застряли на всю зиму, это был период так называемой «странной войны». Весной обстановка резко ухудшилась, когда Гитлер вторгся в Данию и Норвегию, мне пришло письмо от отца, в котором он сообщал, что наши нью-йоркские родственники ввиду того, что обстановка в Европе для евреев становится угрожающей, зовут всю нашу семью к себе. Отец писал, что мать против отъезда, ведь тогда получится, что они бросают меня, но он как глава семьи не может рисковать безопасностью остальных детей, тем более что я в армии, я вооружен и способен постоять за себя, а у него на руках три женщины и 10-летний мальчик. Я в ответном письме сказал, чтобы они не мешкая уезжали. Но как я обиделся тогда на своих родителей! Было нестерпимо больно знать, что близкие люди тебя бросают, жертвуют тобой, пусть ради общего блага. Они уехали 5 мая, а 10 мая немцы вторглись в Голландию, причем основной удар пришелся по нашей дивизии, прикрывавшей Роттердам, мы попали в окружение, кругом был ад и хаос. Я был тяжело ранен и уже в госпитале, куда меня доставили какие-то драпавшие от немцев на грузовике солдаты, придя в себя, узнал, что моя страна давно капитулировала. Я был евреем, и теперь я благословлял небеса, что моя семья уехала. Однако сосед по палате, неунывающий парень из Гента, случайно проговорился, что пароход с еврейскими беженцами был потоплен немецкой подлодкой в Северном море еще 5 мая, сразу после отплытия, и почти все, кто был на борту, погибли. Это был страшный удар, страшное оцепенение, боль при воспоминании об этой вести царапает мне сердце даже теперь, спустя 70 лет. Я, медленно поправлявшийся после ранения в грудь, теперь мечтал, чтобы меня поскорее нашли немцы и отправили в какой-нибудь концлагерь или расстреляли на месте. Я не мог даже отомстить им – фронта больше не было, и по ночам плакал от горя и бессильной злобы. И тут мне опять помог тот гентский парень. Узнав, что я из Амстердама, он сообщил, что и моя жизнь еще моет пригодиться - по всей Европе те, кто ненавидит фашистов и жаждет отомстить, уходят в подполье, оно уже есть и в Амстердаме, поэтому он мог бы помочь мне перебраться туда. Конечно, сказал он, там тебя многие знают и могут выдать, но в то же время ты хорошо знаешь город и у тебя там много добрых знакомых, поэтому тебе придется прятаться. Я согласился, ибо перспектив в своей жизни больше не видел. Парень (его звали, кажется, Курт) добыл мне новые документы, чтобы не так бросалась в глаза моя еврейская фамилия, и помог пробраться в Амстердам – мы шли через деревни, днем скрываясь у селян, а вечером продолжая путь. Так зимой 1941 года я снова оказался в родном городе, который покинул год тому назад. Мне пришлось поселиться, конечно же, не в Йордане, а в новом фабричном районе, в подвале одно дома, набитого рабочими семьями. Так начался главный этап моей жизни.
У меня появилось новое имя - Маркус, оно было похоже на старое, так что я даже не путался. Фамилию взял Герберта - Бремер, будто мы с ним стали настоящей парой, тогда чувства к нему ещё не остыли и он казался мне единственной родной душой. Не знаю, что с ним стало, он был в армии, как и я, но потом его след потерялся я, надеюсь, что он все-таки смог пережить те времена.
Поначалу было трудно, не было навыков такой борьбы, мало народа, многие наши операции оканчивались провалом, но со временем все наладилось. Пришел опыт, образовалась большая сеть людей, на которых можно было положиться или привлечь к делу. У меня появилось много друзей, чего никогда не было в детстве, тогда весь мир занимала моя семья. Теперь вместо этого образовалась ненависть к нацистам. И после двух лет борьбы она не была удовлетворена. В 42 году мы начали готовить крупную операцию, тот день я помню, как будто он был вчера.
17 ноября 1942 год, Амстердам
-Маркус, ты представляешь вчера наши проследили, где живет этот капитан и при нем был портфель. Можем брать его.
-Да, подожди ты Карл! Не горячись. Надо как следует обдумать всё. Забыл, как в прошлом месяце провалилась группа Локхорста? – я хмурился, стараясь не выдать волнения.
Мы давно хотели добыть документы, связанные с высылкой очередной группы евреев и уничтожить списки обреченных закончить свои дни в концлагере, поэтому тщательно следили за лицами из комендатуры, надеясь выкрасть необходимые нам документы или самого какого-нибудь чина из СС, могшего сказать, у кого находятся списки. Уже неделю как товарищи присмотрели одного гауптштурмфюрера, всюду таскавшего с собой кожаный коричневый портфель. В нем могли быть важные для нас сведения. Гауптштурмфюрер жил в квартале от комендатуры и ходил без охраны. Этим можно было воспользоваться.
- Мы поступим вот как. Ты, Карл, под видом электрика завтра пойдешь чинить проводку рядом с домом этой скотины. Под благовидным предлогом задержишься до сумерек. Там рядом с домом подворотня, где спрячется Юрген. Когда эсэсовский подонок пройдет мимо, ты ударишь его и подтащишь в подворотню, там вместе с Юргеном отберешь его портфель и угостишь хорошенько напоследок, чтобы запомнил, если хотите, можете его ликвидировать, как пойдет дело, особенно если он разглядит ваши лица. Особо не шумите, но вы ребята толковые, сами все знаете. После всего с портфелем быстро сюда. Все понятно?
- Конечно, Маркус. Завтра мы сделаем эту эсэсовскую свинью.
18 ноября 1942, Амстердам
Сегодня целый день туман и мелкий моросящий дождь, стемнело раньше обычного, это было на руку операции. Я в волнении расхаживал туда-сюда по подвалу, сесть и успокоиться я не мог, хотя товарищи сидели в углу и курили. Изредка мы перебрасывались нервными, незначительными фразами. Все было тихо. Я изнемогал в ожидании. И вот вдруг мы услышали топот, шарканье, все вскочили с мест, схватились за револьверы, но тут же раздались глухие удары в дверь – два коротких и один длинный, значит, условные. Виллем откинул засов, мы на всякий случай все равно были на стороже, но все наши опасения оказались напрасными – это были наши, Карл и Юрген. только вместо портфеля они тащили за собой того самого гауптштурмфюрера, избитого, без мундира и с кляпом во рту. Я всполошился:
- В чем дело? Зачем вы его притащили? Где портфель?
- Маркус, - выпалил, задыхаясь, Юрген – у этого засранца не оказалось документов. Портфель был, но в нем ничего. Мы его выкинули.
- А зачем вы его сюда притащили, идиоты? Что теперь с ним делать?
- Маркус, у него можно узнать, где списки, - вступился Карл. – Мы уже пробовали, но он молчит.
- А пробовали вы его разговорить прямо по дороге, удивительно как вас патруль не засек! – я не смог сдержать эмоции.
- Успокойся Маркус, ты же сам говорил, что он ценная добыча, - но попытка Якоба заступиться за друзей не увенчалась успехом, а разозлила меня ещё больше.
- Я имел в виду документы, а не задушевные беседы с эсэсовцем, и как вы предлагаете его разговорить, – пытками, и тем самым уподобиться им?
В ответ было только молчание, видимо все начали осознавать, чем нам грозит это происшествие. Но надо было действовать, в конце концов, я здесь главный и это моя вина тоже.
- Так споры здесь бесполезны, мы только время теряем, с вами я потом разберусь! А сейчас тащите его в низ в подвал, там этой крысе самое место, только свяжите его понадежнее, от них можно всего ожидать
Ребята облегчено вздохнули, видя, что Маркус приступил к делу, отложив воспитательную беседу с ними на потом. А зная его тяжелый характер и крепкую руку можно было предположить, что проходила бы она довольно жестко. Но, не смотря не некоторые перегибы, все любили Маркуса и верили ему. Никто из его людей еще ни разу не был пойман, и на их счету было немало удачно проведенных дел, которые изрядно подпортили настроение оккупационным властям.
Но нынешняя ситуация требовала немедленных действий. Для начала следовало хорошенько поговорить с эсэсовцем, прежде, чем убить его и хорошенько спрятать тело. А там принять все меры по запутыванию следа, возможно даже придется сменить место, чего бы очень не хотелось.
Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, пока спускался по лестнице в глубокий подвал. Старые двери открылись с трудом, за ними была маленькая комнатка. Увидя этого капитана или на фашистский манер гауптштурмфюрера, как них только язык не ломается произносить такие звания, и не мог не усмехнуться. Ребята, желая загладить промах, так его скрутили, что он не мог не охнуть, не вздохнуть, а к батареям приковали, чуть ли не якорной цепью.
Он сидел прямо на бетонном полу, из одежды на нем была только уже грязная и кое-где продранная нательная рубашка и брюки, ребята уже успели стащить с него первоклассные сапоги, и теперь его босые ноги белели в полумраке. Он свесил голову на грудь и не шевельнулся даже тогда, когда я подошел к нему. Я подумал, что он уже, может быть, даже мертв, ребята забили его до смерти, и при этой мысли в душе отчего-то шевельнулась тревога. Я осторожно тронул его за плечо, и он медленно поднял голову, волосы у него были золотисто-русого цвета, а приоткрывшиеся глаза – темно-голубыми. Наши взгляды скрестились, и я вздрогнул, потому что вдруг ощутил острую жалость к этому оказавшемуся таким молодым эсэсовцу, к белизне его кожи, к ясному взгляду, такому чистому и бесхитростному, что я сразу проник до самого дна его глаз.
- Du liebst? – спросил я.
- Ja – едва слышно ответил он.
-Wie fühlst du dich? , - спросил я.
Он промолчал. Я с ужасом подумал, чтобы сказали мои товарищи, увидев, как я разговариваю с врагом. Но вся ненависть из меня куда-то улетучилась.
- Wie heist du? – спросил я.
- А не пошел бы ты жидовская гнида, - вдруг ответил он мне на чистом нидерландском языке.- Думаешь, я не понял кто ты, так вот жить тебе осталось несколько часов, можешь провести их с пользой.
Жалость мою к нему как сдуло. Вот интересно, где их учат распознавать евреев, ведь по мне этого совсем не скажешь. Уж как-то так получилось, что я на еврея совсем не похож. У меня голубые глаза, я не брюнет и волосы не вьются, нос нормальных размеров и прямой. Вообщем, меня иногда даже свои за еврея не принимали. А этому хватило одного взгляда. И как нагло себя ведет, сидит же связанным, а умудряется угрожать и раздавать приказы. Все это было бы смешно, если бы не было правдой, надо было спешить, а как его расколоть я не предполагал. Я ещё раз повторил вопрос:
- Как тебя зовут? А знаешь, почему мне интересно, не люблю безымянные могилы! – сказал я это тихо, без особой жестокости в голосе, просто констатируя факт. Он - то думал его подвергнут допросам, а тут все оказалось просто, имя нужно для табличке на маленьком могильном холме. Эта ситуация начала меня вдруг веселить, хотя видит Бог поводов для веселья совсем не было.
Вдруг он сказал:
-Вальтер Мейер, - видимо его пронял мой смех или он принял меня за психа.
- Ты гауптштурмфюрер?
Он усмехнулся
- Вы же видели мой мундир. Или вы настолько тупые, что до сих пор не отличаете звания хозяев Голландии?
Я побледнел - хозяева Голландии, сволочи, убийцы! Прикончить его здесь же! Я схватился за рукоять пистолета, но потом вспомнил о документах. Если мы его прикончим, кто знает, сколько придется выслеживать другого чина из комендатуры?
- Слушай, ты, - сказал я эсэсовцу. - Мы тебя, конечно, прикончим. Но если ты хочешь, чтобы твоя смерть была быстрой и немучительной, ты скажешь нам, где списки на высылку еврейского населения?
Вальтер Мейер рассмеялся:
- Ах, вот зачем вы притащили меня сюда! конечно, вас интересуют -ваши грязные жиды! -
Яс трудом сносил его на смешки, во мне так и клокотало бешенство, я едва сдерживался, чтобы его не ударить.
_- Так где они?
- Вынужден вас разочаровать, герр... простите, не знаю вашего имени, но у меня их нет и никогда не было. Я даже вынужден вас еще больше огорчить - я составлением списков никогда не занимался. У меня совсем другая должность. Я работаю с вашими соотечественниками, пожелавшими служить великой Германии.- Мейер нагло улыбнулся.
Я заскрипел зубами от злости. Подумать только! Схватили не того и вдобавок подвергли себя такой угрозе! Какой провал! и что теперь делать с этим немцем? Не отпускать же его.
Словно отвечая на эти мои мысли, Мейер сказал:
- Слушай, парень, если ты отпустишь меня, я, когда наши схватят вас всех, обещаю тебе сохранить жизнь. Но при условии, что ты выпустишь меня немедленно.
-Да, ты видно меня совсем за дурака считаешь, отпустить тебя, чтобы через час здесь была свора ваших прихвостней, а завтра с утра нас повесили. Спасибо я воздержусь от твоего совета.
Тут дверь распахнулась, и в комнату зашла Агнесс, единственная девушка среди нас.
- Маркус можно тебя на пару слов?
- Да, сейчас!
Мы вышли.
- Маркус все плохо, нам только что сообщили, что этого, - она кивнула в сторону двери, - активно ищут, надо уходить.
- Ты права, быстро собираемся и уходим. Берем только самое ценное, остальное сожжем. Поднимешься на вверх, позови мне кого-нибудь из ребят, пусть помогут перетащить нашего пленного.
- Мы возьмем его с собой, - Агнесс была этим очень удивлена
- Да, не смотри ты на меня так, я с ума не сошел, если мы его убьем и оставим здесь, СС совсем озвереет, а так потянем время. Все хватит разговоров. – я мягко развернул ей и подтолкнул в сторону лестницы. Она обернулась пару раз, явно ставя мне диагноз психбольного и, наконец, скрылась во мраке лестничного пролета. В ожидании ребят я решил перекурить, на самом деле я и сам не знал, зачем оставляю фашиста в живых, но тогда мне казалось, я все делаю правильно. Если бы только знать к чему привело бы всех нас это мое решение. Через минуту, сверху послышались шаги, это оказался Томас мой лучший друг. Другого, конечно, Агнесс не могла позвать, вот только сейчас мне не хватало его советов.
- Это правда, что мне сейчас рассказали?
-А то,- усмехнулся я и затушил сигарету о стену, - пойдем, поможешь.
- Я всегда знал, что ты больной!
-Хватит мне диагнозы ставить, у тебя на это права нет, надо было сначала доучиться на врача.
Томас действительно не доучился последний курс, но его знаний вполне хватало, что лечить и учить весь наш отряд. Вот только он не любил, что бы ему напоминали об этом. Познакомились мы уже в подполье и как- то быстро подружились, только он знал, что привело меня в Сопротивление. В отличие от всех остальных, его семья была жива и здорова так, что рисковал он очень сильно.
Мы зашли в комнату, и в руках Томаса сверкнула игла шприца. Наш капитан изменился в лице, подумав, что я решил исполнить свою угрозы и даже открыл рот, чтобы сказать на прощание что-нибудь ласковое, но мой друг быстро ввел ему дозу снотворного
- Жалко было тратить это зелье, зато действует моментом и безотказно.- сказал Томас, пряча шприц в карман.
Вот за что я люблю его, он всегда верно оценивает ситуацию. Лично я хотел вырубить нашего пленного простым ударом по голове, но тут можно было не рассчитать и убить его, либо он очнулся бы в самый неподходящий момент. Отцепив тело от батареи, мы за руки и за ноги понесли его наверх, где шла лихорадочная работа по сбору вещей. Уже через час мы были готовы, на каждом был большой рюкзак, все остальное мы полили бензином. Решено было уходить подземным ходом, я шел последним, перед тем как нырнуть в темный провал я бросил на пол горящую спичку.
20 ноября 1942 года, Амстердам.
Пару дней спустя мы были уже на новом месте, это совсем другая окраина города, недалеко от порта, здесь крайне сыро и спать мешают постоянный шум от грузовых кранов и свистки. Мы сидели в своем подвале тихо-тихо, как мыши, по городу шли облавы, и я боялся послать ребят даже за едой, самое необходимое нам носил один надежный парень, грузчик из порта. Мы находились круглые сутки в полумраке, боясь зажечь даже коптилку, время тянулось невыносимо. Ребята, чтобы скрасить досуг, играли в карты, Агнесс читала что-то марксистское - она была среди нас единственная коммунистка, а я часами просиживал на стуле возле своей кровати, много курил и много думал. Война рано сделала меня чересчур взрослым, я выглядел старше своих 22 лет, и рассуждал на порядок выше своего возраста, поэтому ребята считали меня беспрекословным авторитетом, а Агнесс даже была со мною мягче, чем с другими. Агнесс весной исполнилось 25 лет. Что, если бы она знала, что меня совсем не интересуют девушки? Но, признаться, в последнее время на парней я тоже нечасто заглядывался, мне было просто не до этого. Подполье отнимало все силы, физические и, прежде всего, душевные. Немец был с нами, после лошадиной дозы снотворного, которую ему вколол Томас, он проспал больше суток. Мы перетащили его на закорках, ребята несли его по очереди, изредка переругиваясь со мной - они все были уверены, что его стоило прикончить. А я напоминал, по чьей вине мы вляпались в эту скверную историю и сорвали целую операцию.
Мы положили этого Мейера сначала на пол, бросив под него старое одеяло, но земляной пол был таким сырым, а из всех щелей так дуло, что я приказал скрепя сердце переложить его на свою кровать, оставив связанными для надежности руки. Сидя на стуле в полумраке, я краем глаза видел его запрокинутое бледное лицо, сжатые веки и волей-неволей отмечал, что этот тевтонец очень красив. Аристократичный нос, безупречный овал лица, нежный рисунок губ, матовая кожа, а какие кисти - изящные, словно у пианиста. На мизинце поблескивал перстень - ребята не заметили или побоялись снять. Может, он отпрыск знатного семейства? В этой грязной рубашке, без страшного черного мундира он похож на обычного парня, такого как я, как мои товарищи, и если б не война, я бы мог запросто встретить его, приехавшего летом отдохнуть в Амстердам, или сам бы выбрался, наконец, покататься на лыжах в Швейцарию, и там...
Впрочем, нет, это все глупые предательские мысли, сейчас этот мундир бросил нас по разные стороны баррикад, и нелепо рассуждать, чтобы было, если бы... Он - оккупант, мы - участники Сопротивления, мы передавим этих гадов. Голландия обретет свободу, когда мы вздернем всю эту черную черепно-костяную камарилью на столбах вдоль дороги на Роттердам. – так рассуждал я прохаживаясь по коридору перед дверью.
Создав себе нужное боевое настроение, я решил поговорить с пленным. Причем собирался сделать это достаточно жестко, ибо его молчание стало меня доставать, да и надо было что-то сказать ребята, не зря же они его столько на себе тащили. Но войдя в комнату, увидел привычную для последних дней картину. Пленные сидел на кровати в неудобной позе, виной тому были связанные руки. На его лице не было, не тени эмоций, он словно находился в полусне. Виной тому были последствия ударной дозы снотворного и то, что он не знал, сколько дней находиться у нас в плену, ищут ли его, а мы естественно не собирались просвещать его на сей счет. Томас подал эту хорошую идею. Пусть впадет в отчаяние, может тогда естественная тяга к общению победит доводы разума и чести. Но пока результатов не было.
Взяв стул, я сел напротив него. Необходимо было вывести его из этого коллапса. И тут мне в голову пришла ещё одна гениальная идея, как я ,посмотрю в последние время они посещают меня все чаще. Я нежно провел ладонью по щеке. Эффект был незамедлительным, капитан чуть ли не подпрыгнул на месте и разразился такой бранью, что я даже заслушался.
В глазах его я заметил испуг, он совсем этого не ожидал, он ждал грубости, издевательств, ругани, но только не такого неожиданного и непонятного жеста. Меня всё это начало забавлять, я увидел, что может сделать его безоружным, я рассмеялся и намеренно ласковым тоном сказал: «Тише, милый. Остынь, твое возмущение все равно никто не оценит, так что тебе лучше рассказать всё, что ты знаешь, если, конечно, не хочешь, чтобы я и мои друзья сделали с тобой одну нехорошую вещь». Он побледнел, замолчал, я с восторгом увидел, что он совсем стушевался, и, впившись взглядом в его красивые глаза, я вдруг почувствовал легкое возбуждение. Мы вдвоем в комнате, ребята ушли в город, этот парень чертовски красивый и к тому же полностью в моей власти, у него нет оружия и даже руки связаны, а у меня так давно никого не было, так давно, что при этой мысли закружилась голова. - Сколько тебе лет? – спросил я, позабыв главную тему допроса.
- 28, - быстро ответил он.
- А выглядишь моложе. Ты очень красивый, - добавил я, в упор разглядывая его и увидел, как его щеки и лоб залились румянцем.
- Так что? – продолжил я, подсев на кровать почти к нему вплотную – ты будешь говорить, Вальтер Мейер?
Он молчал, пытаясь немного отодвинуться от меня, но двигаться было некуда, а он был связан, а я плотно прижался к его бедру коленом. Я начинал уже плохо соображать, во мне появилась смелость, граничащая с безумием, мне стало наплевать, что подумают мои товарищи, если вернутся и застанут меня с этим эсэсовцем. Его возня, елозинье по кровати и попытки отодвинуться начали меня бесить, я рявкнул: «Да прекрати ты ерзать!» и, ударив немца в плечо, повалил его на кровать, а сам навалился сверху, придавив его всем телом. Он опять начал вопить и ругаться, по-немецки и по-голландски, отчаянно пытался меня сбросить, извиваясь всем телом, пробовал лягнуть меня ногами, даже укусить, но я давил его все сильнее, так, что свободно двигать он вскоре смог только головой, а от давления на грудную клетку стал задыхаться. И тогда он постепенно затих, совсем затих подо мной, только дышал часто и неровно и, как мне показалось даже немного расслабился, видимо, вконец обессилев. Наши лица были в десятке сантиметров друг от друга, и я, наклонив голову, поцеловал его в сомкнутые губы. Вальтер оцепенел совсем, словно впав в транс, я поцеловал его еще раз, уже настойчивее, хмелея от взбаламученной в моем теле крови, прошипел сквозь зубы: «Не рыпайся», непослушными трясущимися пальцами расстегнул ему пояс, рывком перевернул его на живот.
Не скажу, что мне особо понравилось то, что произошло дальше, а уж об ощущения Вальтера вообще промолчу. Такой ненависти во взгляде я ни у кого ещё не видел. Хотя все продолжалось не долго, сказалось длительное отсутствие постельных отношений, для Вальтера это было первый раз в подобной позиции и не доставило ему удовольствия. Иначе, почему он несколько раз крикнул «Es tut mir weh» .
Когда я слез с него, вид бравого эсэсовского капитана был довольно жалок. Кое как приведя его в порядок, чтобы мои товарищи не поняли того, что произошло в их отсутствие, я покинул комнату. Во мне медленно и верно начало разгораться чувство стыда. Я совершил преступление, почем зря, ничего не узнали и вряд ли после этого немец захочет сотрудничать с нами. Да и удовольствия от этого было чуть.
«Все в последние время идет не так», - эта мысль не давала мне покоя.
И единственное, что мне оставалось до прихода остальных это курить одну сигарету за другой. В ту комнату я больше не вернусь, это я решил твердо.
23 ноября 1942 года, Амстердам.
Я сдержал свое обещание и в комнату пленного больше не заходил. Ребята кормили его понемногу и, как сказала Агнесс, иногда врезали ему для острастки. Он молчал по-прежнему. проклятье какое-то! Что же делать дальше? Я в тупике. В глубине души я с ужасом ощущаю, что сам убить его уже не смогу. Мне не следовало его насиловать, в моем отношении к нему появилось что-то личное, я не смог бы занести над ним пистолет, глядя в его глаза и видя, как он дрожит от страха - я слишком хорошо помню дрожь его спины и сдавленное "Es tut mir weh».
Господи, какой я круглый идиот, ну какого черта я к нему полез? Если бы Агнесс знала, что у нас с ним произошло, пока ее не было, смотрит на меня своими чистыми ясными глазами, а у меня на душе муторно который день. Сегодня приходил связной от группы Гуса, от нас требуют наконец разобраться с заданием по высылке евреев. Я сказал Агнесс, чтобы Карл и Томас пошли и как следует взялись за немца, мое терпение лопнуло. Она ушла, но довольно быстро вернулась, сказав, что Мейер согласен сотрудничать, но рассказать все он может только мне. "Что это за фокусы?" - недовольно сказал я, накидывая на плечи пиджак, на что Агнесс только пожала плечами. Стараясь не выдать своего замешательства, я вошел в комнату, где держали немца. Он сидел на табуретке, связанный, на лице виднелось несколько синяков и ссадин, губа была разбита - ребята постарались. Увидев меня, он, как мне показалось, вздрогнул. Я подошел ближе:- Ну что, черт бы тебя подрал, гнида нацистская, ты будешь наконец говорить?
- Пусть они все уйдут, - тихо сказал Мейер.
Я весь похолодел - оставаться с ним наедине я не мог, но, чтобы себя не выдать, я кивнул ребятам, и они все вышли за дверь. в помещении стало до одури тихо. Я собрал всю волю в кулак, чтобы произнести:- Ну?
Немец в ответ, даже не глянув на меня, отвернулся. Это меня взбесило - опять фокусы! - и я, забывшись, подскочил, к нему, чтобы влепить оплеуху. я уже занес руку, но вдруг увидел, что слабый свет коптилки огоньками играет на его щеках. Он плакал, огонь отражался в слезах.
Давненько не видел я плачущих мужчин, и все что мне оставалось – это погладить его по голове. Я присел рядом с ним на корточки и как мог ласково заговорил с ним:
- Не бойся, я не сделаю тебе больше ничего плохого, - в этот момент мне хотелось уверить его именно в этом. Ведь дураку ясно, что плачет он не от боли, а от унижения.
- Зачем ты хотел меня видеть?
- Я сам не знаю, - как-то неуверенно проговорил мой пленный.
- Знаешь, давай начнем все сначала, - мне показалось это неплохой вариант развития наших отношений. Ты сказал, что тебя зовут Вальтер Мейер, а меня Маркус Бремер. И ещё раз провел рукой по его волосам, он вздрогнул от этого прикосновения, а меня снова кольнула иголка стыда. Но при этом в душе крепло решение, что если он сейчас не заговорит, я покончу с этой ситуацией простым способом - пущу ему пулю в лоб. К моему облегчению, он заговорил:
- Я скажу все, что нужно.
- Вот и славно, мой хороший,- вот черт я сам не заметил как вырвались эти слова
Немец удивленно посмотрел на меня:
- Ты совсем псих? Или у вас новые методы пыток, ласка пополам с насилием. Когда я выберусь отсюда, надо будет рассказать о них в штабе, вот там удивятся. Ладно, спрашивай всё, что нужно и покончим с этим. Но сначала я хотел бы сигарету и узнать, что меня ждет в результате нашего сотрудничества.
Снова меня поразила в нем эта резкая перемена от потерянности к командирскому тону, но хозяином положения здесь был я:
- Получишь сигареты, после того как скажешь кто может знать про списки или ещё лучше ты знаешь, где они могут находиться. Затем мы проверим твою информацию, сделаем все что надо и только потом поговорим о твоей дальнейшей судьбе.
- Ох, хорошо, слушай. Вам повезло, растяпы, хоть вы и взяли не того, но у меня есть уши и глаза, так что я знаю малость про списки. Он хранятся в комендатуре, в сейфе, конечно, на третьем этаже слева от центральной лестницы расположен кабинет фон Шафера. Он занимается подготовкой этих списков, 15 декабря он должен передать их начальнику комендатуры.
Эта информация заставила меня призадуматься, у нас оставалось не так много времени на подготовительную фазу и проведение самой операции, к тому же все надо тщательно проверить. Не соваться же в комендатуру только на основании слов эсэсовца, все мы знаем какие это лживые суки.
- Хорошо, что ты наконец-то заговорил, скоро ты получишь все необходимое.
- Может, вы меня развяжете, я же все сказал, - сказал он как-то жалобно и снова передо мной вместо эсэсовца появился испуганный парень.
- Возможно, - и я вышел из комнаты, мне совсем не нравились такие чувства к нацисту, но раздумывать над этим было некогда. Срочно надо было собирать собрание и разрабатывать план, возможно, своим силами не обойтись. Короче предстояло решить множество вопросов.
25 ноября, 1942 года Амстердам
Машина закрутилась, все были заняты подготовкой, только меня беспокоили лишние мысли. За эти дни у меня появилась привычка беседовать с пленным, вроде целью этих разговоров было узнать как можно больше подробностей устройства комендатуры. Но в глубине души я понимал, что иду к Вальтеру не только за сведениями. Общение с ним стало для меня необходимостью, чем – то он меня приворожил. Он был то грубым высокомерным, то становился милым и немного испуганным. Хотя он был старше меня, мне казалось, что я прожил гораздо дольше его. И вот в очередной раз я направлялся к нему.
Я чувствовал, что его грубость и высокомерие – только способ самозащиты, без них он останется совсем растерянным. У нас нередко происходили стычки, мы осыпали друг друга ругательствами, а иногда нервы у него сдавали и в голосе звенели слезы, и мне становилось так остро жаль его, что я готов был бухнуться перед ним на колени и целовать его белые изящные руки, только бы утешить. Такой поворот меня пугал, наши с ним отношения грозили вылиться, черт знает во что. Я не хотел отягощать голову лишними мыслями, когда нужно было иметь ее здравой и трезвой – шла война. Но я тогда не знал, что человек остается человеком со всеми своими слабостями всегда, ни война, ни апокалипсис не способны его в корне изменить.
Я дал Вальтеру сигареты, приказал получше его кормить, не бить и давать помыться. Ребята были этим очень недовольны, Томас даже предлагал избавиться от него – группа Гуса уже готовила дерзкое ограбление, готовясь выкрасть документы прямо из сейфа. Им удалось через подставных лиц подкупить ночного уборщика комендатуры – и Вальтер становился нам не нужен, но я все тянул и медлил, убеждая всех, что немец нам еще пригодится. Когда я вошел к Мейеру, он, как и всегда, лежал на кровати, руки у него были связаны – мы освобождали их, только когда приносили ему еду и сигареты или тазик для бритья. Увидя меня, он сел на постели. Я опустился на стул рядом с ним.
- Здравствуй, - сказал я.
- Здравствуй, - ответил он, сегодня как-то по-особенному подавленно.
- Как дела? Он усмехнулся и опять лег, отвернувшись к стене:
- Никак. Идиотский вопрос. Сижу на цепи, как собака.
- А что прикажешь делать? Ты наш пленный.
Он промолчал, через некоторое время спросил, снова повернувшись ко мне:
- Зачем я вам теперь? Что со мной будет, а, Бремер?
Я честно ответил:- Не знаю.
- Твои небось жаждут моей крови?
Я промолчал.
- Все ясно. И ты позволишь, чтобы они меня прикончили? – он попытался поймать мой взгляд. Я рассердился:
- А с какой стати я должен им не позволять?
Мы оба замолчали, потом он сказал, словно решившись:
- Бремер, я давно хотел тебя спросить…Ты зачем тогда это сделал?
Меня словно окатило горячей волной. Все это время я общался с Мейером, силой загнав воспоминания о том разе в самую дальнюю каморку памяти, и держался с ним как ни в чем не бывало, а сейчас он сам спросил меня об этом, и так прямо, что увильнуть с этой опасной и узкой дорожки совсем некуда, разве что одним махом упасть в пропасть. Но я, зажатый в угол, решил до последнего валять дурака.
- Что это?
- Не притворяйся, ты понял, о чем я тебя спросил
.- Ни черта я не понял, не цепляйся ко мне со своими дурацкими загадками, - повысил я голос.
- Хорошо, - тихо сказал Вальтер. – Хочешь напрямую? Зачем ты меня изнасиловал?
Меня еще раз накрыла с головой удушающая волна. Я попытался выпалить:
- Я не… - но слова застряли в пересохшем горле, я вскочил, не в силах вынести его взгляда и с ужасом чувствуя, как во мне просыпается подавленное было к нему желание, навеянное тем, что он сам так неприкрыто и откровенно спрашивает о том случае, и заходил по комнате. Пометавшись, я обернулся к нему, чтобы сказать что-нибудь грубое, но в отсвете коптилки он показался мне таким нечеловечески прекрасным, что я сказал, сам с удивлением слушая вырвавшиеся у меня слова:
- Ты мне понравился.
Он молчал. А я стоял и смотрел на него. И мне было наплевать, что он немец и служит в СС. И никому я не дам и пальцем до него докоснуться.
- Поди сюда, - сказал мне Вальтер. Я подошел и сел на его кровать.
- Маркус (он впервые назвал меня по имени), так значит, ты… любишь мужчин? – голос его звучал как-то задумчиво.
Я кивнул:
- Да. Я такой…с детства. Всегда такой был.
- А с девушкой у тебя что-нибудь было?-
- Нет, конечно, я никогда к ним ничего не чувствовал, - эти вопросы стали меня доставать, а конца им похоже не предвиделось
- А у тебя кто-нибудь бы по-настоящему, ну я имею в виду парни?
Я уже хотел возмутиться и заткнуть этот любопытный фонтан, но вдруг заметил, с каким напряжением он ждет ответа. Я решил сказать ему правду:
- Был, его Герберт звали. Но вместе мы были недолго всего лишь одно лето. И я погрузился в воспоминания того лета, с каким-то мазохизмом я описал как у нас все было, все подробности. Мне вдруг стало все равно, что я рассказываю чужому человеку, врагу свой самый большой секрет. Эти воспоминания так растравили мне душу, особенно когда я дошел до нашей последней встречи, что я сам не заметил, как на глаза навернулись слезы.
Очнулся я только тогда. Когда почувствовал, что Вальтер придвинулся ко мне и наши тела соприкоснулись, большего он сделать не мог, так как руки я ему ещё не развязал. Вытерев слезы, я решился посмотреть ему в глаза. Он смотрел на меня как-то странно, не то чтобы с жалостью, скорее с подлинным сочувствие:
- И что с ним стало?
- Не знаю!
- Ты можешь развязать меня?- попросил он
- Зачем, - видимо конца сегодня глупым вопросам не предвидеться.
- Я хочу тебе что-то сказать, а вести этот разговор со связанными руками будет странно.
Я, все еще колеблясь, медленно начал распутывать ему руки. Когда я распустил последний узел, его горячая рука неожиданно накрыла мою ладонь. Я вопросительно посмотрел на него, а он, наклонившись ко мне, почему-то зашептал:
- А у меня в Германии невеста, ждет меня в Оснабрюке, ее зовут Эльза, она очень красивая, жаль, фотография ее пропала вместе с моим бумажником, а то бы я тебе показал.
Я удивился - да какое мне дело до его невесты? Он, видимо заметив мое недоумение, продолжил:
- И я никогда, никогда, с парнями...ну, ты понимаешь...И у нас за это отправляют в концлагерь. И вообще, это страшный грех, я из верующей семьи, мой отец сын пастора.
Я все еще не понимал, куда он гнет.
- Маркус, но когда ты сделал со мной... ну, то, что сделал, мне было ужасно, больно, плохо. Но потом, ты знаешь, потом я... что-то изменилось...
Он говорил сбивчиво, торопливо, и не докончив фразы, внезапно поцеловал меня горячими, чуть влажными губами. Я попытался отстраниться, но не тут - то было, руки у него же стали свободными и он крепко обнял меня. Хотя, что я говорю, о таком я и помыслить не мог. Целоваться с нацистом в убежище Сопротивления, когда любой мог войти. Это и остановило меня:
- Вальтер, подожди, так нельзя!
- Почему нельзя? - обиженно протянул он.
- Посмотри, дверь открыта, а не тебе и не мне не надо, чтобы нас застукали, тогда все будет кончено. Мне пора, я зайду к тебе вечером.
Мне пришлось снова его связать, обиженное выражении не сходило с его лица. Когда я закончил, открылась дверь:
- Маркус, пойдем, тебя уже все ждут, - это Яков, наш маленький связист, спустился за мной.
- Хорошо, беги, я следом за тобой поднимусь.
Когда дверь закрылась, я повернулся к Вальтеру:
- Вот видишь, я был прав, а теперь мне пора.
Но я не смог удержаться и быстро поцеловал его пред уходом. Вслед мне донесся тихий шепот
- Я буду ждать.
Но обещания своего я не сдержал, возникли определенные трудности, и пару дней мне пришлось провести в другом конце города. Все это время меня не оставляли мысли о Вальтере, я знал, что с ним все в порядке и ребята ничего ему не сделают. Но какая-то тревога не давала мне покоя. Может виной тому был не оконченный разговор или то, что я не сдержал данного обещания. Как можно быстрее я закончил все дела, получил одобрение от начальства и даже несколько коробок с гуманитарной помощью от союзников. Это было, кстати, а то за последние недели мои люди совсем отощали.
30 ноября 1942 года, Амстердам.
Скверная погода в эти дни, холодно и сыро, идет дождь вперемежку со снегом. Наконец-то я освободился, и теперь предстояло выполнить то, что я обещал Вальтеру. Все эти дни на душе у меня было очень неспокойно. Я не знал, чего от меня хочет Вальтер. Вернее, я догадывался, но это-то меня и останавливало. я не мог понять, куда нас заведут какие-то близкие отношения. Более того, я знал, что просто не имею права в них с ним вступать. Но как-то определяться было надо, и вечером, после ужина, я спустился к нему. Он не знал, что я приду, поэтому весь встрепенулся, едва увидев меня. Я запер на всякий случай дверь и приблизился. Он стал еще бледнее от долгого сиденья в душном подвале и, как мне показалось, похудел. Он не ответил на мое приветствие и молчал на все мои вопросы. "Обиделся", - понял я, и когда с раздражением воскликнул, что меня достали его выкрутасы, он начал ругаться по-немецки, вскочил, толкнув меня со злости от всей силы, так, что я потерял равновесие и шлепнулся на стул. Тут же он опустился передо мной на колени и уже без зла сказал:
- Прости.
- Что за бунт?- спросил я удивленно.
- Ты так долго не приходил, что за радость мне была видеть эти чужие рожи, а время тут так тянется, - признался Вальтер.
- А тебе так надо было меня видеть? - спросил я мягко, положив руки ему на плечи и ощущая под тонким сукном тепло его тела.
- Ты тут единственный, кто ко мне относиться по-человечески,- ответил Вальтер, глядя мне в глаза.
- И почему, ты тогда не пришел, я так ждал.
- Я не могу тебе сказать, ты же понимаешь.
Он отодвинулся от стула. Я видел, что мы снова начинали ходить по кругу, это необходимо прекратить. Между нами явно что-то происходило и это было в независимости от того кто за кого воюет. Сейчас в этой комнате было просто два человека, нуждающиеся в любви.
Я опустился на пол рядом с ним и поцеловал его, сначала нежно. Почти невесомо касаясь гладкой кожи. Он не отвечал, просто позволял касаться себя, но я видел, как ему было приятно. Постепенно действия мои стали более настойчивыми, кровь быстрее побежала по венам, и желание внутри меня превратилось в тугой узел эмоций и ощущений. Сдерживаться уже не было сил, но мне точно нужно было знать, что в этот раз все произойдет по обоюдному согласию. Я прошептал ему на ухо:
- Ты будешь сегодня со мной?
Ответа не потребовалось, его заменили объятие, а потом он просто повалил меня на пол, оказавшись сверху.
Не знаю, сколько это продолжалось часы или минуты, время не имело для нас значения. Не помню, почудилось мне или нет, как Вальтер шептал мне: «Ich liebe dich» .
Очнулись мы уже на постели, коптилка погасла, Вальтер, кажется, спал. Я потянулся за спичками, зажег одну и посмотрел на часы – уже была глубокая ночь. Я мигом вскочил – черт побери, что подумают ребята, я торчу тут уже непонятно сколько времени! Хотя, может, они подумали, что я давно прошел к себе, но все равно, рисковать не стоило. Я кое-как натянул одежду, постоял над кроватью, с нежностью и грустью глядя на Вальтера. Кто бы мог подумать – я и эсэсовец, и этот эсэсовец, оказывается, потрясающий парень, даже лучше Герберта, никто и никогда не дарил мне такой огромной радости. И он еще утверждает, что был всегда равнодушен к парням!
Господи, как я запутался, весь мир стал с ног на голову. Раньше белое было белым, а черное черным, а теперь я привязан к тому, что должен ненавидеть и чувствую, что никакими душевными усилиями не смогу стать прежним. Я погладил Вальтера по щеке и тихо, стараясь его не разбудить, вышел. Руки ему связать я забыл. И он остался неодет, а я как-то прозевал то, что завтра с утра к нему зайдет Томас и увидит его в таком виде. Это была моя первая роковая оплошность.

@темы: слэш, ориджиналы, Мы с коллегой именно этим занимаемся в рабочее время